Но во всём этом есть амбивалентность, в которой — как и все мы — оказался Фрейд. Доверчиво раствориться в отце, или в его суррогате, или даже в Великом Отце на небесах — значит отказаться от проекта causa sui, попытке стать отцом самому себе. И если вы откажетесь от того факта, что ваша значимость принижена, ваша судьба больше не будет вам принадлежать. Вы останетесь вечным ребёнком, прокладывающим свой путь в мире взрослых, ведь вы сами согласились, что не способны на большее. И что это за мир, разве он взрослый и совершенный, если вы способны привнести в него ещё что-то совершенно новое, всемирно-историческое и революционное? Вот почему Фрейду приходилось бороться с уступками — он рисковал вычеркнуть всю свою личность, поддавшись миру «взрослых». Он плёл свою собственную паутину, свой зрелый мир — как он мог запутаться в чужой, мог ли он поддаться уже чужому сформированному «взрослому» миру? Больше, чем кто-либо другой, Ранк понимал проблему простых смертных, которые прогибаются под гениальными работами, когда нужно сплести свою паутину: где они могут получить поддержку для своих смелых творений, затмевающих прежние видения «взрослых»? Мы подробнее остановимся на взглядах Ранка в следующей главе. Здесь же очевидно, что Фрейд решил продолжить свой проект causa sui, используя свою собственную работу и организацию — психоаналитическое движение — в качестве зеркала, чтобы отразить силу обратно на себя. Ранее мы говорили, что проект causa sui — это ложь, которая должна иметь негативные последствия. Теперь мы можем понять, что эти последствия — эмоциональные и должны всегда сопровождаться как искушением признать беспомощную зависимость, так и борьбой против этого признания.
Человек живет с определённым количеством скрытой решимости[33].
Эта точка зрения находит дальнейшее подтверждение в пятнадцатилетних отношениях Фрейда с Флиссом. Бром считает, что эти отношения были в эмоциональном плане сильнее, чем это признавал любой предыдущий биограф, и он цитирует собственные признания Фрейда, в его очень глубоких и «смутных» ощущениях по отношению к Флиссу. В таком случае это более чем совпадение, что несколькими годами ранее у Фрейда были симптомы в отношениях с Флиссом, подобные тем, которые он испытывал к Юнгу, и в той же комнате того же отеля, что и на встрече 1912 года. В то более раннее время симптомы были не такими интенсивными, и они были направлены не на сильную, противостоящую фигуру, а на хворающего Флисса. Когда Фрейд проанализировал это, он сказал, что в основе этого лежит какая-то часть неуправляемого гомосексуального чувства. Джонс сообщает, что Фрейд несколько раз отмечал «женскую сторону своей натуры».
Несмотря на то, что честность самоанализа Фрейда была необычной, мы всё равно должны относиться к ней скептически. Любой мужчина может иметь специфические гомосексуальные побуждения, и Фрейд не должен быть исключением. Тем не менее, зная склонность Фрейда на протяжении всей жизни сводить смутные тревожные чувства к конкретным сексуальным мотивам, мы вправе предположить, что его «неуправляемые» побуждения с тем же успехом могли отражать амбивалентность потребности в зависимости. Сам Джонс честно усреднил проблему гомосексуализма в своей оценке личности Фрейда, и, я думаю, придал ей этим должный вес. Джонс говорит, что это было частью обратной стороны зависимости Фрейда, зависимости, которая сбила его с пути в некоторых отношениях. Например, в его склонности переоценивать определённых людей — Брейера, особенно Флисса, и Юнга. Джонс заходит так далеко, говоря, что эта сторона Фрейда возникла из-за некоторого снижения уверенности в себе. Конечно, Фрейд ненавидел эту сторону своей натуры и приветствовал независимость, которую он обрел, когда часть его «гомосексуальной» зависимости была раскрыта как слабость — которой она и была. Он написал Ференци 6 октября 1910 года, что он преодолел пассивность, которую испытывал по отношению к Флиссу, и что у него больше нет необходимости полностью раскрывать свою личность: «После ситуации с Флиссом эта потребность была погашена. Часть гомосексуального катексиса[34] была извлечена и использована для увеличения моего эго».
Всё дело в эго. Только оно даёт контроль над самим собой, способность иметь некую свободу действий и выбора, определить направление собственной судьбы, насколько это возможно.
Сегодня мы обычно рассматриваем гомосексуализм как широкую проблему несоответствия, размытой идентичности, пассивности, беспомощности — в общем, неспособности занять сильную позицию по отношению к жизни. В этом смысле Джонс был прав, говоря об упадке самоуверенности во Фрейде, ведь он показал это как по отношению к сильной фигуре Юнга, так и больного Флисса. В обоих случаях речь идёт о собственной силе, которой угрожает дополнительное бремя.