С другой стороны, наше современное понимание гомосексуальности переходит на ещё более глубокий уровень проблемы — на уровень бессмертия и героизма, который мы уже обсудили в отношении Фрейда и гениальности в целом. Ранк блестяще описал эту тему. Мы поговорим о его работе в десятой главе, но нам нужно задержаться на ней здесь, в её конкретном отношении к Фрейду. Мы высказались, что поистине одарённый и свободный дух пытается обойти институт семьи как инструмент особого продолжения рода. Поэтому вполне логично, что если гений будет неуклонно следовать проекту causa sui, он столкнётся с одним большим искушением: обойти женщину и биологическую роль собственного тела. Как будто он рассуждает так: «Я существую не чтобы меня использовали в качестве инструмента физического продолжения рода в интересах расы. Моя индивидуальность настолько целостна и абсолютна, что я включаю своё тело в свой проект causa sui». Итак, гений может попытаться воспроизвести себя духовно через связь с одарёнными молодыми людьми, создать их по своему собственному образу и подобию и передать им дух своего гения. Это похоже на то, как если бы он пытался в точности продублировать себя духовно и телесно. В конце концов, всё, что мешает свободному полёту духовного таланта, должно казаться обесценивающим. Женщина уже представляет угрозу для мужчины в его телесности. Это всего лишь небольшой шаг к тому, чтобы избежать с ней сексуального контакта — таким образом, человек удерживает свой тщательно очерченный «центр» от рассеивания и компрометации неоднозначными смыслами. Большинство мужчин довольны тем, что твёрдо удерживают в руках свои смыслы, воздерживаясь от внебрачной неверности.
Но можно нарциссически утаивать свои смыслы ещё больше, воздерживаясь, так сказать, от «гетеросексуальной неверности»[35].
С этой точки зрения, когда Фрейд говорил о «женской стороне своей натуры», он мог с тем же успехом говорить от силы своего эго, нежели от его слабости, с позиции своей мономаниакальной решимости спроектировать собственное бессмертие. Общеизвестно, что сексуальные отношения между Фрейдом и его женой прекратились примерно в возрасте сорока одного года, и, насколько нам известно, он был строго моногамен. Такое поведение полностью соответствовало его проекту causa sui: нарциссическая самодостаточность, которая отрицает зависимость от женского тела и от видовой роли, а также контроль и утаивание силы и значения своей индивидуальности. Как указывает Роазен, по словам самого Фрейда, он видел своего героя таким: «...человек, чья сексуальная потребность и активность были полностью сведены на нет, как если бы высшее стремление подняло его над общей животной потребностью человечества».
Очевидно, Фрейд вложил всю свою страсть в психоаналитическое движение и собственное бессмертие. Они были его «высшим стремлением», которое вполне обоснованно могло включать в себя духовную гомосексуальность, не представляющую угрозы в качестве животной потребности.
До сих пор мы говорили об эмоциональной амбивалентности, но в этом есть и концептуальная сторона вопроса. Одно дело смотреть правде в глаза и признавать эмоциональную реакцию на переживание угасания, и совсем другое — оправдывать это угасание. Фрейд мог признать зависимость и беспомощность, но как придать своей смерти какое-либо значение? Он должен был либо обосновать это в рамках своего проекта causa sui, психоаналитического движения, либо, в некоторой степени, за пределами этого проекта. Вот в чем состоит амбивалентность causa sui на концептуальном уровне: как можно доверять любым значениям, которые не созданы человеком? Это единственные значения, которые мы знаем наверняка. Природа кажется безразличной, даже злобно антагонистичной человеческим смыслам, и мы боремся, пытаясь привнести в мир наши собственные, надежные смыслы. Но человеческие смыслы хрупки, эфемерны. Они постоянно дискредитируются историческими событиями и стихийными бедствиями. Один Гитлер может уничтожить столетия научного и религиозного опыта. Одно землетрясение может миллион раз свести на нет значение персональной жизни. Человечество отреагировало, пытаясь обеспечить свои смыслы извне. Все усилия человека кажутся совершенно ненадежными без обращения к чему-то высшему для их оправдания, к некой концептуальной поддержке жизненного смысла из какого-то трансцендентального измерения. Поскольку эта вера должна поглотить основной ужас человека, она не может быть просто абстрактной. Ей нужно корениться в эмоциях, во внутреннем чувстве, что человек уверен в чем-то более прочном, большем и важном, чем его собственные силы и жизнь. Это как если бы кто-то сказал: «Пульс моей жизни гаснет, я исчезаю в забвении, но «Бог» (или «Оно») остаётся, даже становится более великим благодаря моей живой жертве и с помощью неё». По крайней мере, это чувство веры наиболее эффективно для человека.