А после ужина, уже подобрев от него и короткой передышки, начинались её традиционные разборки с детьми. Выслушав жалобы бабушки и неуклюжие оправдания детей, ознакомившись с их очередными успехами и неуспехами в школе, увидев невыполненные им задания и домашние дела, Алевтина Сергеевна, всё больше распаляясь, но желая поберечь свои нервы в словесной ругани, всё чаще бралась за ремень. И это хоть было не часто, но всё же постепенно становилось плохой семейной традицией.
Даже не за существенные провинности, когда терпение уставшей на работе матери не выдерживало, а её педагогического дара уже не хватало, Алевтина Сергеевна бралась за ремешок. В эти моменты Платону было стыдно за свою мать, которая пыталась стегануть по попе своего высокорослого сына, который при желании мог бы спокойно отобрать у неё ремень. В эти моменты Платон отходил от неё, инстинктивно прикрывая мягкое место жёсткими руками, успокаивая её. Если же мать распалялась, продолжая остервенело стегать его, то ему ничего не оставалось, как своей жёсткой рукой вырывать ремень из её дрожащих рук, тем невольно заставляя её тут же переходить на плачь и даже стенания.
С Настей дело было несколько по-другому.
Платон к такой экзекуции сначала относился с пониманием и философски: ведь в принципе было за что. К тому же он, уворачиваясь от ударов, подставлял под них руку, и его попе почти ничего не доставалось.
Он ещё по Сретенке запомнил, что надо опасаться самого кончика ремня, от которого как раз и идёт сильная и острая колюще-режущая боль.
Платон также понимал, что таким образом мать берегла свои нервы, быстро выпуская пар, да и её удары ремнём были не сильны, а чисто символические, потому не так болезненны, как больше обидны, особенно если они были несправедливы.
В такие моменты мало мотивированной материнской злости, несправедливости или несоизмеримости наказания, он даже подумывал, поймав себя на крамоле:
– Когда я вырасту, то жить с тобой ни за что не буду!
А Настя, так даже стала прятать ремень от матери, после чего бдительная бабушка стала сама его заранее перепрятывать, придерживая для вечера.
И этой весной количество всё же уменьшающихся таких материнских наказаний, наконец, переросло в их новое качество, когда коса нашла на камень.
В один из вечеров под экзекуцию попала одна Настя, при всех что-то грубо ответившая матери на её справедливое ей замечание. Тут Алевтина Сергеевна просто рассвирепела, достав давно не используемый ремень и начав хлестать Настю изо всех сил.
Так та даже не стала убегать от неё, с вызовом и презрением уставившись на мать, что ещё больше раззадорило её.
И когда Платон увидел, что дело заходит слишком далеко, он вмешался.
Ему стало жалко и получившую сверх меры сестру и зашедшуюся в бессильной злобе уже уставшую мать. Он рукой поймал в воздухе ремень и попытался вырвать его со словами:
Но мать ремень не отдавала, крепко вцепившись в него, будто это была её последняя надежда. Тогда Платон, не подумав о последствиях, крепко сдавил её запястье своей левой ручищей, а правой рукой взяв ремень и пряча его за спину.
Вся красная Алевтина Сергеевна убежала в свою комнату и там разрыдалась. Платон, немного выждав и убедившись, что бабушка успокаивает Настю, пошёл успокаивать и мать.
Мама сидела на крае своей кровати и плакала, потирая кисть руки. Поняв, что он невольно причинил ей боль, Платон подошёл к ней, присел рядом на кровать и нежно обнял за плечи:
Тут вдруг мать сначала замолчала, а потом начала как-то непонятно дёргаться, перестав и всхлипывать. И Платон понял, что она сейчас смеётся сквозь слёзы, несколько успокоившись, но одновременно и растерявшись – что теперь с нею делать?
Но мать неожиданно сама пришла ему на помощь:
И Платон пошёл, всё рассказав Насте и бабушке, поменявшись с той местами.
Но Настя теперь сама закусила удила, пойдя на принцип:
