Отрочество полностью

– Как же так? Ведь Юра наш общий друг! И с Валерой они учатся в одном классе. И почему Валера сам не разобрался с Чернокозовым один на один? Побоялся, что тот боксёр?! Но он ведь его почти на голову выше и точно сильней! Или решил ручки не пачкать? Но раз идут, значит, заслужил, значит, так надо! Но я бить его не буду – он ведь лично мне ничего плохого не сделал! Пусть сами без меня разбираются! – рассуждал самый младший, поделившись сомнением с Валерой.

– «А я и не хотел его бить! Решил наказать морально – больше с ним не дружить и не общаться! Но мои друзья увидели, – показал он на синяк – узнали и решили избить!» – объяснил крупнотелый выходец из интеллигентной семьи.

– «Так мы тебя взяли только для моральной поддержки, чтобы он видел, что и молодёжь нашего дома тоже против него – предателя, Иуды!» – разъяснил и Коля Валов.

Подойдя вечером к школе, рядом с которой на облепленной болельщиками хоккейной коробке шла баталия единственной реутовской команды с гостями из Балашихи, компания борцов за справедливость остановилась, и один из неё попросил младшего ученика вызвать на минутку Юру Чернокозова на улицу.

Вскоре тот вышел возбуждённый и неодетый, сразу поняв, что его ожидает. Но путь отступления в школу был уже отрезан.

Друг Пестровского объявил Чернокозову претензию за предательство и подставу своего одноклассника и товарища по двору, сразу ударив его кулаком по лицу, разбив нос, а потом ударив ещё раз, уже сбив того с ног.

А боксёр Юра, обычно сразу низко встававший в боксёрскую стойку, и совершавший левой рукой круговые движения, тем самым будто вырезая конус, вершиной которого было плечо, а окружностью – кулак, даже не сопротивлялся. Видимо как спортсмен, он понимал бессмысленность этого и во избежание ещё большего для себя ущерба, принял происшедшее, как должное. Платон даже удивился этому.

– «Ну, ты всё понял?!» – поднял бьющий уже чуть прослезившегося Чернокозова за шиворот.

– «Да, всё! Всё, ребят, всё! Я всё понял – был не прав!» – разбитыми в кровь губами пробормотал тот, выставил вперёд вертикально изогнутую ладонь, словно защищаясь от невидимого света.

Платону даже стало жалко Юру.

Тот с семьей проживал в 12-ой квартире на четвёртом этаже первого подъезда их дома № 18 по улице Ленина. Его отец, Константин Васильевич, 1908 года рождения, во время войны был командиром противотанкового орудия, прослужив всего один год до получения тяжёлого ранения и награждения медалью «За боевые заслуги». Члены их семьи считались порядочными и интеллигентными, и даже умными.

– А какой же он хитрый, оказывается!? Или очень умный? Как же быстро он прекратил своё избиение?! Надо будет это запомнить – иной раз на рожон не лезть, особенно, когда силы явно не равны! Но я бы этот конфликт всё-таки наверно решил один на один и без свидетелей?! Зря Валера согласился на это – показал себя слабым, которого должны защищать старшие дяди! В общем, он слабак! – размышлял невольный соучастник.

Но к его удовлетворению никаких видимых последствий это дело не имело, за исключением прекращения дружбы Пестровского с Чернокозовым.

А вскоре и главному фехтовальщику их дома и двора тоже, наконец, досталось, причём и физически и морально.

Старший брат Миши Евдокимова – высокорослый студент старших курсов института Геннадий – как-то зимним вечером вызвал Платона на улицу из второго подъезда, где тот грелся в разговорах с группой своих товарищей.

Ничего особенного не подозревавший подросток спокойно вышел на улицу с молодым знакомым мужчиной.

– «Ты бил моего брата?!» – спросил великовозрастный верзила.

Пока Платон открывал рот, чтобы объяснить суть происшедшего, тот резко и неожиданно ударил мальчишку в лицо кулаком с зажатым в нём складным ножом с разложенным между пальцами шилом, пробив ему насквозь верхнюю губу, и пройдя между зубов. От неожиданного удара, намного превосходившего его по весу, возрасту и росту молодого мужчины, Платон сел в сугроб.

Ему было ни сколько больно, сколько неожиданно, досадно, обидно и даже смешно. Но, в то же время, он почувствовал какую-то внутреннюю гордость за себя.

Ведь он пострадал не за свои проказы, а за деяния своих товарищей, на днях, в очередной раз проучивших малолетнего интригана и фискала, которого не любили во дворе и периодически поколачивали.

– Надо же?! Он что ли так меня боится, что взял с собой нож?! А просто ударить побоялся? Нет! Ударил же! Значит, он специально это сделал, чтобы мне был максимальных ущерб! – лихорадочно анализировал Платон.

– «И передай другим, что с ними будет то же самое!» – молвил довольный собой обидчик, как ни в чём не бывало, покидая место своего преступления.