Отрочество полностью

От такого неожиданного признания, Ефросинья Максимовна широко открыла свои добрые серые глаза под стёклами очков, и немного смутившись и часто заморгав ими, лишь тихо ответила Платону:

– «Садись Платон, садись! Я всё равно знаю, кто действительно виноват!».

В это же момент в класс вошёл директор, услышавший лишь конец фразы учительницы, попросившей Платона сесть на своё место.

– «Ну, что? Всё? Извинился?» – лишь спросил он удивившуюся таким решением вопроса учительницу.

– Да, всё-таки наш директор оказывается и вправду дурак! – окончательно понял Платон.

С этого момента он прервал все отношения с подлецом Глуховым. И их совместные занятия борьбой дома у Платона прекратились. Тот позже пытался как-то их восстановить, но Платон вёл себя с ним совершенно индифферентно, пропуская молча мимо ушей его вопросы, просьбы, комментарии, и даже плоские шутки, оставляя их даже без внимания.

После этого случая авторитет Платона в классе стал ещё выше, особенно у, тонко многое чувствующих, девочек. В одну из перемен их группа подозвала Платона к первым партам центрального ряда, что-то спрашивая у него. И пока Платон объяснял им что-то, ревнивый дамский угодник Вова Пищиков несколько раз пытался вмешаться в его рассказ и переключить внимание на себя. А на просьбу Платона не мешать ему, он ещё и грубо огрызнулся, зная добрый нрав и не конфликтность силача.

– «Вовк! Да не мешай ты мне!» – оборвал его Платон, с силой толкнув того своей левой рукой в грудь.

Но толчок оказался неожиданно таким сильным, что под смех девчонок Вова Пищиков пролетел по проходу между партами, своей спиной подметая классный пол и окончательно теряя у подружек свой авторитет.

Зато авторитет Платона опять поднялся, и не только из-за его физической силы и её справедливого применения, но и из-за его эрудиции.

Комментируя результаты очередного сочинения во второй четверти на тему: «Четвёрка отважных», их новая, вместо Антонины Васильевны Язевой, учительница русского языка и литературы Антонина Алексеевна Харитонова сначала обобщила всеобщие высказывания учеников о мужестве советских солдат: младшего сержанта Асхата Зиганшина и рядовых Анатоля Крючковского, Филиппа Поплавского и Ивана Федотова.

Но потом она вдруг высказалась с неожиданной критикой Платона:

– «Тут вот Кочет написал такую чушь! Будто бы их спасли на вертолётах с американского авианосца!? Как вообще они на корабли могут садиться? Ерунда! Потому я и снизила ему оценку за литературу!».

Платон поначалу даже опешил от такого воинствующего невежества со стороны учительницы.

Он тут же с возмущением встал и, сдерживая негодование, заявил ей:

– «Антонина Алексеевна, авианосцы, с которых взлетали и садились самолёты, были у США ещё во вторую мировую войну! Кстати, у Японии тоже! А в последние годы к самолётам добавились вертолёты, которые взлетают и садятся вертикально! А я ведь в воём сочинении даже указал название этого противолодочного американского авианосца – «Кирсардж»! И это был шестидесятый год! Так что ваша оценка неправильная!».

По начавшемуся в классе лёгкому гулу видимо в поддержку Кочета, Антонина Алексеевна засомневалась в своих знаниях и оценке.

А тут ещё и Витя Мельников решил примазаться к интеллекту Кочета, встав и заявив:

– «Антонина Алексеевна, если Платон так говорит, значит так оно и есть! Он лучше всех это знает! Он ведь давно интересуется политикой, следит за событиями и разбирается в них!».

– «А я проверю!» – покраснела учительница, не желая сразу сдаваться и признавать своё невежество.

И с тех пор она стала особо уважать Платона, к тому же от других учителей больше узнав о нём и его родителях.

– Как же так? Сын хоть и бывшей, но всё же учительницы русского языка и литературы?! А литературу совсем не признаёт, хотя имеет явные способности к этому!? Парень явно способный! Надо будет мне за него взяться! – размышляла Антонина Алексеевна Харитонова.

Хотя до этого она немного недолюбливала Платона за его пренебрежительное отношение к уроку литературы вообще и, особенно к выучиванию наизусть стихов.