Отрывной календарь полностью

Вспомнился разговор с врачом. Здесь, может даже и на этом диванчике: старики, которым угораздило родиться в войну и после, росли в тяжелейших условиях, ели все, что мало-мальски похоже на еду, сейчас уходили один за другим. Не хватало жизненных сил на спокойную старость, все потрачено на то, чтобы выжить в детстве, а потом вытянуть своих детей. Дедушки и бабушки, мамы и папы сделали все, чтобы наши детские годы запомнились сытыми, веселыми и беззаботными, не похожими на их детство. Совсем недавно, разбирая кладовку, Наташа выкинула огромную эмалированную синюю кастрюлю доверху набитую старой крупой: гречка, рис, перловка. Мамин стратегический запас «на черный день». Так она, помня послевоенную нищету, в которой росла, хотела быть уверенной, что сможет спасти семью от голода. Перестроечные годы воскресили ужасы военного детства. В большой квартире Наташа везде натыкалась на оставленные родителями «заначки»: несколько пачек пожелтевшей от времени писчей бумаги, пыльные немодные ситцевые отрезы на несколько комплектов постельного белья, большая коробка доверху набитая спичками, болгарскими сигаретами «Opal» и «Примой», хотя папа не курил. Давали по талонам в универмаге. Раз дают, значит надо брать – раньше так ходили в магазины. Даже ее и брата детские варежки и меховые воротники от старых пальто, побитые молью и годами, тщательно завернутые в тряпочку лежали в огромном родительском шифоньере.

Дед сидел молча и неподвижно, будто не хотел мешать Наташе ворошить воспоминания. Лишь иногда, когда трясущиеся руки сталкивали трость, возвращал ее на место, сурово стуча об пол…

Как только свежий воздух ударил в лицо, Наташа быстро полезла за сигаретами: казалось, что вся пропахла больничным ужасом: закурить и выкурить… Саша шел к машине медленной и усталой походкой, сгорбив широкие плечи. «Или плачет или на подходе…», – Наташе было его нестерпимо жалко, но знала из печального опыта: в этот момент никто и ничем помочь не сможет. Ни одно слово не принесет утешение. Вся добропорядочная галиматья про то, что надо потерпеть, быть сильным. Мол, Бог испытывает только тех, кого любит, – лишь успокоение совести тем, кто эти слова говорит. Надо всего лишь ждать, когда время сменит декорации жизни…

Саша неожиданно остановился и повернулся такрезко, что чуть не влетела носом в плечо:

– Ты картошку жарить умеешь?

– Картошку? Конечно умею.

– Поехали ко мне, я еще ничего не ел сегодня, заодно и поговорим.

Странный человек. Совершенно уверен в том, что Наташа согласится. А может у нее срочные дела? Может она не одна и дома муж ждет, борща хочет?! Но тут же поняла, что ничего такого не скажет, а с радостью ухватится за возможность побыть с ним еще хоть немного.

– Поехали. А картошка–то есть?

– Полно! Хозяйки нет, чтобы приготовить. – Садясь за руль, украдкой вытер глаза…

* * *

Обои в цветочек, две двери из коридора, выкрашенные белой масляной краской, пожелтевшей от времени, старый потертый паркет, мебель восьмидесятых и опять больничный запах…

– Не снимай обувь, я после «Скорой» пол не вымыл. Да и вообще, я не совсем хороший хозяин. Кухня направо, сейчас приду!

Саша тихонько, будто боялся кого-то разбудить, прикрыл дверь в спальню и ушел в другую комнату.

На маленькой опрятной кухне Наташа немного растерялась, обстановка напоминала декорации к сериалу «Восьмидесятые». То, что в этой квартире жил Саша, небритый соблазнитель из бара с чокером на шее и крепким ароматом виски, представлялось, мягко говоря, с трудом. Может она не заметила, как прокатилась на машине времени, и сейчас на кухню войдет мальчик в синей школьной форме?

Прежде чем хоть что-нибудь начать готовить, надо освободить стол и раковину. По посуде видно, что ужинал один человек. Практически нетронутая стручковая фасоль с куриной грудкой, чайная чашка с засохшими остатками томатного сока. Скорее всего, его мама вечером трапезничала одна. И плохо ей стало не ночью, а вечером, именно в его отсутствие. Сложно представить, что такая аккуратная хозяйка могла оставить посуду неубранной.

За шумом воды, не сразу поняла, что Саша уже пришел на кухню. Он сидел на кухонном диванчике, вертел сигарету в руках и, как показалось, с некой долей иронии наблюдал за ней.

– Я не знала, где у тебя картошка, поэтому решила вначале подготовить поле для деятельности.

– Красиво ты посуду моешь. Плавно так. – Наташ отвернулась, чтобы не видел, как краснеет.

– Просто мою, как все. Ничего особенного.

Что может быть лучше для разговора о непростых вещах, чем совместное дело. Вместе стояли у раковины, чистили картошку, иногда касаясь друг друга плечами или руками, легко проговаривая то, что раньше стояло комом в горле, перекрывая кислород.

– Я уже сказал Ларисе, что соглашусь, в том случае если все будет происходить через клинику. Мне это важно.

– Ты не хочешь злить Эльвиру? Девица с характером, я готова начать ее уважать, только надо познакомиться поближе, но к этому, как мне показалось, она еще не готова. Вот такой каламбур.