Отрывной календарь полностью

– Я не сразу заметила твою машину, слишком серая…

– Понял, один-один… – Саша искоса глянул на Наташу. – Ты молчишь, не звонишь. Вот я и подумал: встретимся, поболтаем…

– Давай… поболтаем.

– Садись тогда, покатаемся. – Небрежный кивок вместо приглашения.

Наташа начала догадываться, что предстоит совсем не развлекательно-романтическая прогулка, а будут заданы вопросы, на которые надо отвечать. И Саша молчит отнюдь не потому, что нечего сказать…

Молчание опять начало затягиваться:

– Куда мы едем?

– Да никуда, просто покатаемся. Движения хочется, а то кое-кто притормаживал целую неделю.

Ну вот, началось…

– Саша, я не тормозила, а пыталась сформировать новую парадигму восприятия в отношении Ларисы… и тебя… – Голос предательски дрогнул.

– О господи! Нет, чтобы просто сказать, что находишься в тихом ахере. – Он поморщился и дернул плечом.

– Это не мой стиль, так выражать чувства. – Наташа возразила, но хотя согласилась про себя практически сразу с каждым словом. Именно так, как он сказал, прошла самая нелепая в жизни неделя.

– Я еще понял, что не в твоем стиле, зная, что от тебя ждут, взять и позвонить. Сказать хоть что-нибудь!!

Неожиданный выкрик заставил Наташу вздрогнуть:

– Не кричи на меня.

– А то, что?! Выпрыгнешь на ходу? Будешь бить меня зонтиком? Ты – самовлюбленная эгоистка, занимаешься собственной рефлексией, думаешь только о себе. Парадигму она формировала, ага, хер! Репетировала, как в обморок покрасивее упасть и в каком месте!

Он самозабвенно орал, размахивая руками и стуча по рулю, так, что несколько раз попал по сигналу. Наташа совершенно внезапно для себя тоже заорала:

– Заткнись!

Неожиданно успокоился: – О, спящая царевна подает признаки жизни. – И снова завелся – Да не заткнусь! Эти стервы каждый день звонят: Ну, что решил? Что сказала Наташа? А Наташа голову по самую жопу в асфальт воткнула и сидит! – Бешено крутанул ручку радио. Музыка тревожно заметалась по салону:

Завернувшись в старый плед,

Скрывшись в нем от старых бед,

Ты, закрыв глаза,

Заплачешь над судьбой.

Некуда спешить,

Ночь – одинокий плен,

И ты не ждешь от жизни

Перемен.

Наташа застыла неподвижно. Любое движение и слезы не просто закапают, а потекут ручьем. Саша выключил радио, остановил машину и вышел.

Тайм-аут. Что дальше?

Открыл багажник, негромко сказал «Выходи». «Наконец-то, можно спасаться узаконенным бегством». Наташа вышла, холодный ветер разметал волосы по лицу, слезы начали высыхать. И вдруг, как током ударило: они стояли перед больницей на Гастелло, в которой умерла мама.

– Наташ, ты прости, что я сорвался. Много слишком происходит… в последнее время… Устал немного… – В руках большая спортивная сумка и огромная упаковка подгузников для лежачих больных. – Мне надо вещи маме отнести. Пойдешь со мной?

– Я не знала, что у тебя мама в больнице, конечно пойду. Может что помочь?

– Ее вчера ночью увезли. Третий инсульт с весны.

– А сколько ей лет?

– Шестьдесят пять исполнилось. Она в коме сейчас…

Ветер отчаянно дернул за плащ и ударил в спину, от холода побежали мурашки и застучали зубы. Охватило тоскливое отчаяние как в те дни, когда умирала мама. Наташа почти бежала рядом, стараясь успевать за Сашиными широкими шагами, ноги не слушались.

В неврологическом отделении чисто и светло, но тошнотворная смесь запаха лекарств, старых человеческих тел и хлорки выдает, сколько горя в этих стенах и сколько жизней висят на волоске. Четыре года назад, такой же холодной осенью, металась по этому этажу. Врачи сделали все, что смогли, но мама ушла слишком быстро, не приходя в сознание, даже Сергей не успел из Москвы приехать.

Наташа остановилась перед длинным коридором:

– Я тебя здесь подожду, не могу дальше…

Саша быстро прошел мимо.

Дедушка с тросточкой, в клетчатой рубашке и синих эластановых тренировочных штанах, придерживаясь за стену, медленно шел, к диванчику, на котором сидела Наташа. Она подвинулась, с тревогой наблюдая за его движениями: старики так неловко и внезапно падают. Дед трясущейся рукой оперся на диван и с трудом сел.

– Я тут посижу с тобой, доченька. Он старательно пристраивал трость рядом с собой, та упрямо скользила по полу и норовила упасть. После нескольких попыток, он поставил между ног и взялся обеими руками. – Доктор сказал «Гуляй, Николаич, гуляй, и жить будешь», а мне уж хватит, устал жить. Но гуляю, мы, старики, цепкие. Блокаду прошли, что же я коридор не пройду? Вот так два раза пройду, потом посижу… два раза пройду, потом опять посижу… Своими ногами хочу отсюда уйти, а там и помирать можно.

Наташа посмотрела на его руки: бледные, почти прозрачные, морщинистые, в мелких веснушках с плохо подстриженными ногтями и стянутой вокруг них кожей. Держали трость как штурвал самолета… Это и есть последний штурвал, которым он еще хоть как-то мог управлять оставшейся жизнью.