Отрывной календарь полностью

– Какой урок? – Наташа пыталась разобраться в Сашиных словах, но смысл или ускользал, или мозг отказывался воспринимать такой поворот событий.

– Не важно. Наташ, давай так: я тебя понял. Если так надо, то прощаю. Если ты меня слышишь, то прости меня тоже. И забыли, да?

Как-то неожиданно потеплело в душе, Саша, как всегда, развернул ситуацию под другим углом, но в этот раз правильно. Надо именно так.

– Саш, и тебе спасибо. Правда, спасибо…

– Все, пока, созвонимся.

Телефон затих, но всё вокруг звенело праздничными колокольчиками. Наташа набрала полные легкие воздуха. Сейчас улетит! Легкая стала, свободная. Сделала как требовала совесть. И стало спокойно… Прощения надо хотеть просить. Тогда оно в радость.

Лариса уже заняла столик, укрытый уютной синей скатертью в полоску. Символизм продолжал незримо присутствовать в происходящем: со стены на Наташу смотрела страшнючая маска мексиканских индейцев. Что ж, и здесь есть что оставить. Лариса крепко обняла и поцеловала в щеку:

– Привет, пропащая, соскучилась по тебе. Что такая хмурая?

– Каяться, пришла, не поверишь. – Наташа, стараясь не смотреть Ларисе в глаза, размотала палантин и сняла короткое синее пальто, расстегивая три пуговицы так медленно, будто их все девять. Лариса то ли сделала вид, что не поняла, то ли на самом деле не расслышала:

– Я тебе заказала американо и буррито с курицей, как ты любишь, и не вздумай трясти кошельком, я угощаю.

Наташа села напротив Ларисы за столик и глубоко вздохнула. В теплом помещении кафе, пропитанном ароматом специй, мяса жарившегося где-то на кухне на гриле, запахом сигар, от соседнего столика, ледяной ветер, забравшийся во все рукава-полы-воротники, постепенно уходил, но зубы почему-то постукивали от оставшейся внутренней дрожи.

– Лорик, я хочу попросить у тебя прощения.

– За что? – Искреннее удивление не сочинить, если оно идет от души.

– Я все годы нашей дружбы прожила страшной эгоисткой. Нет ничего хуже такой подруги, которая думает только о себе. Я же ничего о тебе не знала и не хотела знать. Своим поведением заставляла притворяться, делать вид, что все хорошо, хотя проблем выше крыши. Пока меня носом не ткнули, я не замечала, что происходит.

– Наташ, – Лариса, замахала руками, – подожди…

– Нет, не перебивай. Пожалуйста. Я так мысль теряю. – Закурила, с трудом контролируя руки, чтобы не дрожали. – Я клянусь, больше не буду так паршиво себя вести. Я даже в гости к тебе не ходила, считала нормой наши редкие встречи в разных забегаловках, на которых говорила только о себе.

– Подожди, – Лариса все же остановила монолог, – Не усложняй. Не забывай, что это я скрывала многое, просто умалчивая.

– А почему ты это делала? Не потому ли, что я все равно бы не поняла и стала бы вычитывать теорию нравственности? Я – эгоистка, жестокая и самодовольная!

Молчание в ответ слишком красноречиво, искать другой ответ бессмысленно. Наташа отвела глаза, силы быть храброй и живой заканчивались. Однако, это не просто, говорить правду.

Неожиданно Лариса дотянулась через стол и взяла за руку:

– Не правда, ты – не эгоистка. Ты очень ранимый и искренний человечек, просто после своего короткого замужества обложилась такой толстой стеной, что не пробиться. Я же знаю, что такое твои морализаторские высказывания – убедить себя, в первую очередь, что правильно живешь. А другим ты никогда не мешала поступать, как хочется