— Там Свинов Макар Родионович? — спросил Георгий, тяжело дыша.
— Не могу знать.
— Камера двести четыре? Ну?! Отвечать!
— Похоже на то, ваше высокоблагородие.
Так оборвалась еще одна возможная ниточка, связывающая «пропавшего во времени» с будущим.
Вернувшись домой, Ратманов чувствовал, как его охватывает гнев, волна за волной. Он не мог избавиться от ощущения, что мир вокруг него рушится, он является жертвой чужих интриг и ему упорно отказывают в праве совершать самостоятельные поступки. А когда он почти проходит уровень этой непонятной игры, те, кто за ним наблюдает, захлопывают дверь прямо перед его носом! Так уже было со сгоревшим домом Двуреченского, в пламени которого сгинуло возможное доказательство обмана со стороны Викентия Саввича. Так происходит теперь с Хряком, которому не дали подтвердить опять же лживость запившего полицейского чиновника, оперативно повесив бандита в тюрьме.
— Каллистрат! — рявкнул Георгий на слугу почти столь же бесцеремонно, как до того на молодого надзирателя.
— Что приключилось, ваше вашество? — не скрывал удивления Каллистрат, в таком грозном расположении духа он не видел хозяина давно или даже никогда.
— Избавься от этой идиотской привычки называть меня «ваше вашество»! — рассвирепел Ратманов.
— Простите, ваше…
— Не надо мне твоих извинений! Лучше скажи, что ты выяснил по делу о краже из моей бывшей квартиры!
Каллистрат замялся, начал путано объяснять, что сам Ратманов уговаривал его не торопиться. Но, заметив грозный взгляд хозяина, заговорил по-другому:
— Я… я поговорил с кумой вашей бывшей квартирной хозяйки. Она живет в нашем нынешнем доме, как вы знаете. Также я беседовал с дворниками.
— И?! Что ты выяснил?
— Я не знал, как вам сказать. Но если коротко, за ваш оговор по поводу якобы кражи из прежней квартиры отвечал Викентий Саввич. Он заплатил всем соседям по семьдесят пять рублей… А по правде говоря, не заплатил, а только пообещал заплатить.
В комнате установилась полная тишина. При желании лишь можно было расслышать, как дышат оба собеседника. Впрочем, новой информации Ратманов даже не удивился.
— Как же это на него похоже! — воскликнул он в сердцах. А потом добавил, обращаясь уже к Каллистрату. — Все, свободен!
На следующее утро Жоржик уже взял себя в руки. При первом же появлении верного слуги попросил у того прощения:
— Каллистрат… Вчера я был немного не в себе и. Извини меня за резкость. Я не со зла, поверь. Просто накипело!
— Понимаю ваше. Георгий Константинович. У меня тоже бывали плохие времена. А так. Вот завтрак, пусть вы и не ведете себя как истинный москвич[51]. Вот газета. Пойду заниматься своими делами, не буду вам мешать.
— Ты не обиделся?
— Ни в коем разе.
— Вот и прекрасно!
Немного повеселев и намазывая на булку вишневый[52] джем, Георгий взял со стола и свежий номер «Московского листка». Поистине, это была газета, которую многие терпеть не могли, однако продолжали просматривать, считая важным источником получения информации.
Как обычно, чтение началось с изучения рубрики «Происшествiя». Все эти убийства, самоубийства или сбитые редкими пока еще автомобилями мещанки… были вотчиной корреспондента Григория Кисловского. О происшествии в Бутырской тюрьме Гришка тоже уже пронюхал. Но, как обычно, немного приврал. Согласно Кисловскому, в камере не повесился, но застрелился один из арестантов (где, интересно, он взял бы пистолет?), и не Макар Родионович Свинов, а некий Родион Маркович Соловьев. Ну, почти.
Однако Кисловский на этом не остановился. Он был поистине вездесущ. Скандальный репортер успевал отметиться своими публикациями и почти на всех остальных страницах газеты. К примеру, внимание Ратманова привлекла статья Кисловского о молодом и подающем определенные надежды поэте Владимире Владимировиче Маковском. Речь, разумеется, шла о Маяковском, просто репортер немного переврал его фамилию. А попаданца осенило! Он знал теперь, как прищучить Двуреченского!
Вечером Ратманов был уже на Софийке, в популярном ресторане «Альпийская роза»[53]. Повод был не только полезным, но и приятным. Ресторан в этот вечер облюбовали поэты, в частности они отмечали выход первого сборника Маяковского под нескромным названием «Я!»[54]. Книжка количеством всего в 300 экземпляров (Кисловский наврал, что 300 тысяч) и всего четыре стихотворения сделали будущего классика если не знаменитым, то как минимум известным. Виновник торжества был необычайно возбужден, весел и говорлив, прочитав со сцены все, что успел сочинить к тому времени. А чиновник для поручений Московской сыскной полиции имел на него свои виды…
Дело в том, что однажды они уже виделись. В конце 1912 года поэт Маяковский и на тот момент бандит Ратманов сошлись на частном приеме, где Георгия под воздействием паров шустовского коньяка и французского шампанского немного переклинило. Да так, что он неожиданно зачитал новому знакомому известный отрывок из школьной программы конца XX века!
