И это за пять лет до революции и за десять до образования СССР. Неловкую ситуацию тогда с трудом, но удалось сгладить. А теперь у Ратманова была очередная и уже стопроцентная возможность доказать, что прошлое не обнулилось. Ему всего лишь надо было поговорить с Маяковским и заставить того припомнить прошлогодний казус!
Жоржик еле дождался, пока закончится чтение. Хотя, что уж говорить, это «задание» было одним из самых приятных за все время его пребывания в прошлом. И он просто наслаждался увиденным и услышанным безотносительно ко всем своим проблемам. Ну а когда все закончилось и Георгий должен был подойти к Владимиру, в стенах уважаемого заведения началась потасовка. Да что там — реальная большая драка практически всех со всеми!
«Снова прошлое не отпускает», — подумал Жора, засучил рукава и ринулся в эпицентр кучи-малы, чтобы разнять дерущихся.
Однако время декаданса[55], в котором имел честь проживать сейчас попаданец, привносило во все свой, особенный и ни с чем не сравнимый, флер. И когда Ратманов увидел, с каким воодушевлением и огнем в глазах Маяковский раскидывает по сторонам своих недавних слушателей, Жора… встал рядом и стал делать то же самое. Когда они вдвоем положили таким образом всех, Владимир посмотрел на Георгия с нескрываемым интересом.
— Ты тоже поэт? — спросил Маяковский с надеждой в голосе, словно уже видел в Ратманове родственную душу.
«Нет, я полицейский!» — наверное, стоило ответить. Но он кивнул:
— Поэт.
— Люблю поэтов. Вова. Маяковский, — протянул тот свою мощную руку.
— Георгий. Ратманов.
— Приятно познакомиться, Георгий!
— И мне. Скажи-ка, а… мы не могли видеться раньше? — выдавил из себя Жора, чувствуя, что от ответа Маяковского едва ли не зависит вся его дальнейшая судьба.
— Хм-м-м… — промычал тот. — У меня много знакомых в Москве.
— Понятно, — процедил Георгий и уже стал обдумывать, как будет пытаться искать новые доказательства лжи Двуреченского, если сейчас потерпит очередное фиаско.
— Погоди-ка, — неожиданно сощурился Маяковский. — А не ты ли.
Георгий сглотнул.
А поэт ткнул ему в грудь увесистым пальцем и продекламировал:
— Я волком бы выгрыз бюрократизм, к мандатам почтения нету! Дальше тогда не успел записать! За что корил себя еще долго! Но эти строчки так до сих пор и не выходят у меня из головы! Это было нечто! Это было великолепно! Скажи, откуда ты?!
— С Малого Гнездниковского переулка… — только и пролепетал попаданец.
Прошлое не обнулилось! И ему теперь удастся вернуться домой, в 2023-й! Спасибо, товарищ Маяковский, вам за это!
Приподнятое настроение царило и под сводами старой церкви на окраине Москвы. Вольные ландаутисты, они же партизаны, они же анархисты времени, раз за разом покушались на Его Величество и других высокопоставленных особ империи. Но, несмотря на большинство отбитых агентами СЭПвВ попыток, продолжали считать свою миссию не безнадежной и по-прежнему желали изменить ход истории в один из самых серьезных периодов бифуркации[56] — накануне Первой мировой войны, Февральской и Октябрьской революций в России.
Партизаны по-прежнему собирались вокруг исповедальни — специальной кабинки с занавешенными окошками. Такие встречаются в католических и протестантских церквях, но при желании могут быть сооружены где угодно, в том числе и внутри православного храма. Заговорщики были отделены друг от друга перегородками. Однако человек, сидящий за ширмой и носящий кличку Монах, большинству был известен, и уже довольно давно. А то, что «братья» во время собрания не могли его видеть, отсылало скорее к однажды заведенной традиции. Как и иллюзия конфиденциальности, создаваемая перегородками между ландаутистами. Все присутствующие играли в некую игру, правила которой были сочинены не ими, а им оставалось только подчиниться.
Александр Александрович Монахов не спал уже продолжительное время, о чем могли говорить мешки под его глазами. Ну а твердая отрывистая речь на фоне физической немощи выдавала в нем человека, который умрет скорее от недосыпа, чем от старости и в мягкой постели.
— Мы находимся на пороге серьезных событий… — произнес он охрипшим голосом. — Наши братья, арестованные за участие в событиях двадцать седьмого мая, по-прежнему молчат. Их родственников ждет за это не только материальное благополучие, но и благодарная память потомков, разумеется. И вскоре мы ожидаем еще одну хорошую новость — многие из наших, кто заточен сейчас в «Бутырке» и «Матросской тишине», выйдут на свободу в честь трехсотлетия Романовых. Бумаги уже почти подписаны. И если братья продолжат держать язык за зубами, им ничего не угрожает!
