Далее он поведал, что однажды некий Щербина совершил серьезное должностное правонарушение. А поскольку у Двуреченского, как известно, на всех были «папочки», этот тоже попал в круг его интересов. Манипулятор Викентий Саввич «отмазал» тогда Щербину, но молодой человек остался ему «должен». И вот теперь судьба свела их в поезде.
— Хорошо хоть, не зарезал… Он точно нас не сдаст?
— Сдаст, — прежним тоном подтвердил Двуреченский. — Но застращал я его знатно, напомнив и о долге, и о ценности человеческой жизни. Сегодня точно никуда не пойдет, всю ночь промучается угрызениями совести — говорить или не говорить кому следует. И только утром побежит с внеплановым докладом.
— Ты так спокойно обо всем говоришь.
— А ты что-то чересчур за меня разволновался.
— А я не за тебя, а за себя волнуюсь! Тебя схватят и меня без будущего оставят опять.
— А, ну да. Но не схватят. Не сейчас. А пока пошли-ка, прогреем, что ли, кишочки?
У бабы с перрона закупили калачей и запили их дымящимся копорским чаем, заняв лавочку, что была скрыта от глаз посторонних вековым дубом. После чего довольный Двуреченский вытер рот и снова куда-то засобирался.
— Ты куда? Говорил, еще полдня в запасе, — вздохнул Георгий, доедая калач.
— Это была фигура речи. Ни черта у нас нет.
— И ты до сих пор не сказал, куда мы едем!
— Сказал. В Ярославль.
— Но мы едем не в Ярославль! А либо в Питер, либо куда-то на запад. Тогда как я сказал Каллистрату, что еду на север. И теперь тащу кучу теплых вещей, которые он насовал…
— Так и задумано, — преспокойненько пояснил Двуреченский, перепрыгивая через пути. — Каллистрата твоего еще я на службу принимал. Дельный малый. Уже сообщил кому следует о твоем отъезде в Ярославль, они перевернули вверх дном Ярославский и Савеловский вокзалы и только потом принялись за остальные. Сколько-то времени мы выиграли и на этом.
Но Ратманову отчего-то сделалось грустно. Вернее, ясно от чего. Даже Каллистрат, «верный слуга», и тот его обманул, оказавшись не тем ландаутистом. Правда, не сдал сразу, как и Щербина, помучавшись немного угрызениями, но итог тот же.
— Эй, хватит ворон считать! — окликнул его Викентий Саввич.
Они уже подошли к поезду, следующему по направлению к станции с говорящим названием Дно. Плюс ко всему оно наиболее точно выражало настроение Георгия. Да и сели в этот раз в вагон не второго и даже не третьего, а «жесткого» четвертого класса, где можно было забыть даже об элементарных удобствах.
— Не буду выделяться среди своих, — пошутил «босяк» Двуреченский.
— А я?
— А ты — со мной.
Добравшись до Дна и от него оттолкнувшись, как пошутил бы Георгий, будь у него соответствующее настроение, подельники не стали выходить, а поехали дальше на запад — по направлению к Пскову. Почти все время молчали. Ибо обсуждать что-то серьезное, тем более теорию и практику путешествий во времени, когда неудобно сидеть, отовсюду воняет и на тебя смотрят десятки пар глаз, наподобие тех, что Жоржик видел в притоне на Хитровке, было как-то не с руки.
Заснуть также не получалось. Основная причина — все в той же жесткости лавок и неблагоприятном окружении. Вдобавок Георгий в любой момент был готов к появлению очередного полицейского с ориентировкой на Двуреченского, а может, уже и на самого Ратманова. Даже наметил себе направление «эвакуационного выхода» и мысленно представил, как тормошит безмятежного Викентия Саввича или пинает его сапогом, когда тот спросонья не может разобраться, в чем дело.
Однако страхи Жоржика так и остались его страхами. Никто ночью их не поймал, не побил и даже не обокрал. А утром они сошли с поезда в Пскове.
Сердце в очередной раз екнуло, когда уже не Щербина, а другой полицейский урядник, вооружившись клейстерным клеем, лепил на круглую тумбу у станции очередную ориентировку на опасных преступников. Символично, что фотопортретов там было уже два. А лица злодеев урядник, как назло, закрывал своей задницей.
После чего рядом, чтобы получше рассмотреть их, нарисовался вдруг Двуреченский, и у них с коллегой завязался любопытный разговор.
— Кого ищем?
— А ты кто такой? — спросил местный страж порядка, сощурившись.
Почесав накладной парик и кашлянув в накладную бороду, Двуреченский хорошо изобразил даже легкое смущение:
— Да я сам, брат, из бывших… В Воронежской губернии урядником в управлении двадцать лет от звонка до звонка.
— Ух ты! — обрадовался урядник. — Воронеж? А я туда все никак не доеду… — после чего проскользил взглядом по Двуреченскому и сочувственно добавил: — Эка жизнь тебя побросала! Да, времена нонче тяжелые, понимаю.
— Времена всегда тяжелые, — подтвердил Викентий Саввич. — А я смотрю, кто это у тебя тут? Дезертиры, что ли?
— Ага, дезертиры. Сбежали, паскудники, теперь вота ищем их!
Ратманову в тот момент снова захотелось прирезать своего подельника — мало того что ввязал его в это все, да еще и забавляется, подвергая их обоих дополнительному риску.
Впрочем, мерзавцы оказались не дезертирами из СЭПвВ, но всего лишь солдатами, покинувшими часть с оружием. А Двуреченский продолжил:
— Давно ль сбежали?
