— А ты неглупый, Ратманов, даже убивать тебя жалко, но ничего не поделаешь, — и Двуреченский вдруг принялся нашептывать числовой код, не убирая при этом пистолета.
«Думай, Юра, думай!» — мысленно скомандовал себе Бурлак, после чего обратился в слух. В «проповеди» Викентия Саввича с большим трудом, но все же можно было разобрать: «Три шестнадцать двести шестьдесят восемь, пять одиннадцать двести четыре, семь семнадцать пятьсот пятьдесят пять, шесть девятнадцать тысяча девятьсот тринадцать». И затем повторил еще раз: «Шесть девятнадцать тысяча девятьсот тринадцать».
В этот момент Двуреченский и спустил курок. «Ну ты псих!» — последнее, что подумал Георгий, прежде чем нажать в рамках почти мексиканской дуэли на свой.
Изображение перед глазами поплыло. Вернее, он вдруг перестал видеть одним глазом. И словно в старом вестерне, какие показывали в 1913-м, снятом на мутную пленку с мелькающими черточками и пятнами, наблюдал за падающим телом врага — попал. И не просто попал, а в самое сердце! По-другому и не мог Юра Бурлак, отличник боевой и политической подготовки. Правда, и сам чувствовал, что получил тяжелое ранение, возможно, даже и несовместимое с жизнью. Шторка перед глазами окончательно закрылась, сознание покидало тело. Но при этом умирал Георгий с улыбкой. Наконец-то он попадет домой, в две тысячи двадцать третий год!
Но не тут-то было. Открыв глаза и продолжая испытывать адскую боль, только теперь… в области грудины, попаданец обнаружил себя лежащим на полу в той же хибаре, где они устроили выяснение отношений с Двуреченским. Вот только Викентия Саввича рядом уже не было. Да и тело самого Георгия кто-то перетащил на несколько метров, размазав кровь обоих дуэлянтов по полу.
Можно сказать, это было страшное зрелище. Но Жора видел в этой жизни всякое. А потому, удостоверившись, что он, по крайней мере, не мертв, с трудом, зажимая рукой дырку в теле, прополз еще немного вперед.
На деревянном ящике, который высился посреди амбара, лежала записка. Читать ее в положении Ратманова было особенно неудобно, но он не смог перебороть любопытство и все же попытался разобрать, что там написано. Текст был следующего содержания:
«Дорогой Юра! — именно Юра, а не Гимназист, не Жора, не Георгий и не Ратманов, отметил он про себя. — Пардон, но лучшего времени, чтобы снова разбежаться, у нас не будет. Теперь уже окончательно! Знакомство с тобой многое мне дало. Пожалуй, при других обстоятельствах мы могли бы стать настоящими друзьями! Но история не терпит сослагательного наклонения. Винить в этом некого. Желаю удачи, которая, уверен, тебе понадобится. А прежде чем отправиться на новые приключения, советую посмотреться в зеркало! За сим откланиваюсь. Твой Игорь Иванович (экс-Викентий Саввич)».
Ниже еще была приписка: «П. С. Запись сделана чернилами с химически нестабильным пигментом, выделяемым телом каракатицы[77]. Прочесть мое послание успеешь только ты».
И действительно, вскоре буквы расплылись перед глазами Ратманова. Охваченный тревожным предчувствием и все еще с дикой болью в сердце, он предпринял крайнее усилие и дополз до соседней комнатушки, где до этого подельники обнаружили осколок старого зеркала.
Проделав над собой теперь уже точно последнее неимоверное усилие, он ухватился за стену, поднялся на ноги, запрокинул голову и… почти даже не удивился. Увидев грязное, запачканное кровью и до боли знакомое лицо с длинным носом. На него глядел не Ратманов, но Двуреченский.
«Ай да Викентий Саввич, ай да.» — успел подумать попаданец, прежде чем хлопнулся в обморок.
Георгии… или Викентии… Кто он сейчас? С наибольшей вероятностью можно было утверждать, что, по крайней мере, это был человек, наделенный душой Юры Бурлака, капитана полиции из будущего. Но и на этот раз он открыл глаза не в 2023-м, а в чертовом 1913-м! «Да сколько ж можно?!» — подумал он про себя и осмотрелся.
Больничная палата. Вроде бы ничем не примечательная, похожая на другие. Но все здесь было как-то не по-нашему. А вон и бейджи на белых халатах врачей: «Мистер Бэнкс», «Мисс Уотэрспун» и другие в том же духе. Ага, вероятно, он все еще в городке Фармингтон, штат Коннектикут, США.
Вот и местная медицинская бригада стояла неподалеку и продолжала обсуждать его состояние. Американский английский и в обычной-то ситуации может вызвать затруднения, а с непривычки, да по неизвестным правилам фонетики столетней давности, так и вовсе. Но Бурлак собрался и разобрал основные тезисы.
— Он был на волосок от смерти, — констатировали врачи. — С такими травмами обычно не выживают. Первый подобный случай в моей практике… — дальше что-то непереводимое и. — Потерял слишком много крови. Пуля едва не проделала дырку в его сердце. Но каким-то чудом он выкарабкался. И теперь идет на поправку!
«В который раз уже, — пронеслось в голове Бурлака. А следом возникла и еще более дурацкая мысль. — Интересно, а можно ли привыкнуть к смерти в принципе?»
