Смородник шагнул к ней и стиснул в объятиях, уткнув лицо в макушку. Мавна прижалась к его тёплой груди, и они простояли так с минуту, молча, только крепко вжимаясь друг в друга. И Мавне эта минута показалась щемяще-правильной, мудрой, заколдовавшей время. Пусть кругом мир сходит с ума. Лишь бы можно было вот так помолчать вместе.
В окна заползал зимний рассвет. Надо бы спешить на работу, украшать «Булку» к Новому году, но уйти просто так она не могла.
– Спасибо за цветы, – сказала Мавна, чуть отстраняясь и заглядывая Смороднику в глаза. Хотелось сказать больше, но она застеснялась.
Он улыбнулся одними губами, но как-то грустно:
– Надо поговорить.
Он переплёл их пальцы и потянул Мавну с собой на диван. Под ногами хрустнули рассыпанные чипсы. Тревожные предчувствия клубком червей стянулись под ложечкой. Мавна уставилась на Смородника во все глаза, стараясь предугадать его слова – по сжавшейся линии челюсти, по морщинке между бровей, по блеску глаз. У Калинника в кабинете было не особо светло: горела лишь настольная лампа, а за окном только-только разливалось молоко неторопливого рассвета, и казалось, что глаза Смородника как-то странно блестят, будто в лихорадке. Мавна ткнулась лбом ему в плечо. Он молча притянул её к себе, сцепив пальцы в замок на её спине.
– Только не говори ничего плохого, прошу тебя, – попросила она тихо.
– Только правду, – вздохнул он.
«Грёбаный ты правдоруб», – хотелось сказать и пихнуть его кулаком в бок. Но вместо этого Мавна затихла, готовая услышать то, что ей совершенно точно не понравится.
– У меня мало времени, – неохотно сказал Смородник. Голос звучал скрипуче, скованно, совсем не так, как ночью. – Может, два дня, может, три. И я должен сделать всё, что могу. Вывернуться наизнанку. Я это понял.
Мавна посмотрела на него с тоской. Поднесла его руку к лицу: исцарапанную, с вытатуированной оскаленной пастью и буквами «СВЕТ» на фалангах. Свет, чтоб его…
– Если ты снова исчезнешь и погибнешь, это будет нечестно, – выдохнула она, и в голос просочилась обида. Будто бы он обещал ей что-то, а теперь пытается отречься от обещаний.
– Но сдаться будет ещё более нечестно. Хотя я был готов. До вчерашнего вечера.
– Только попробуй!
Они помолчали несколько секунд. Мавна чуть не сдержалась от истерического смешка: даже в такой момент они умудрились завести разговор в какой-то нелепый тупик. Но она была уверена, что оба молчат об одном и том же.
– Мавна, я…
– Смонь, я…
Они одновременно заговорили и одновременно осеклись. Посмотрели друг на друга, обменялись робкими улыбками.
– Говори, – попросила Мавна.
– Я всё сделаю, – тихо пообещал Смородник и вздохнул. – Что смогу. Если не вернусь, знай, что я очень хотел этого. Просто не смог. Я не всесилен. И мне часто не везёт. Но повезло, когда ты влетела в меня на велике. Поэтому теперь есть ради чего стараться.
– Я не понимаю, – охнула Мавна. – Скажи без загадок, пожалуйста.
Вместо ответа Смородник поцеловал её в висок. Бережно и тепло. Мавну захлестнуло совершенно необъяснимое чувство: будто ей прямо в душу подуло согревающим летним ветром, осветило золотистыми лучами. Она всхлипнула и, не выдержав, прижалась губами к его губам, обвив шею руками.
– Я вернусь, – выдохнул Смородник, когда она оторвалась от него. – Обещаю. Живи своей жизнью. Не переживай обо мне. Я выкручусь. Обязательно. И помогу тем, кого забрали болота. Только обещай, что ты будешь себя беречь. Чтобы я не беспокоился о тебе.
– Если не вернёшься, я тебя из-под земли достану, – шикнула Мавна.
Хотелось злиться. Обижаться. По-детски расплакаться из-за того, что он такой вечно влипающий во что-то дурак, – но больше хотелось вцепиться в него и не отпускать. Целовать, обнимать, ласкать. Любить. Пусть будет с ней, только с ней…
Но по упрямому взгляду было ясно: он не отступится. Вбил себе что-то в пустую голову и не успокоится, пока не перепробует всё.
– Давай уедем, – попросила она тихо. – Никто не узнает. Брось ты эти болота, это чародейство, эту стерву Матушку. Ты не обязан. Никому и ничем. Отпусти всё, что тянет тебя вниз. Просто живи. Ты же достоин спокойной счастливой жизни, как все.
Смородник молча прикрыл глаза, пока она целовала его в виски, в брови, в скулы и лоб. Вчера он говорил, что вернётся за Лекешем и другими – может, Мавне просто так показалось? Ведь он не называл имён. И она рвалась, рвалась на части: одна часть очень хотела бы, чтобы он пошёл вниз и вернул тех, кого забрали болота. Вернул вместе со спокойной жизнью всех, кто месяцами мучился, не зная, куда пропали их родные и близкие. Но вторая часть души эгоистично не хотела никуда его отпускать.
«Покровители, простите, что думаю только о себе и о своём мужчине, – подумала она с горечью. – Значит ли это, что я испорченная и недалёкая?»
Но сердце подсказывало, что нет. Вовсе нет. Можно любить и семью, и друзей, и мужчину, при виде которого по коже бегают мурашки, – и вовсе не обязательно делать выбор между этими чувствами. Любви ведь бывает много. И вся эта любовь умещается в её сердце.
