– Мавна, – проговорил он скованно, судорожно подбирая слова. – Ты не должна обманываться. Я не тот человек, к которому стоит привязываться.
Она округлила свои без того большие глаза – тёпло-карие, живые, с пушистыми ресницами. Отложила вилку и подпёрла щёку кулаком.
– Ну что такое? Ты собрался драматизировать? Не вздумай романтизировать своё меланхоличное одиночество, как в том меме из интернета.
– Нет. – Смородник мотнул головой и тяжело вздохнул. – Всё правда серьёзно. Я убил троих людей, Мавна. Троих чародеев из своего отряда. Я убийца, и это висит надо мной. Вечно будет висеть.
Он не хотел придумывать себе оправданий. Не хотел выглядеть перед ней так, словно ждёт её одобрения. Наоборот – стремился сказать всё как есть, без прикрас. Суровые факты. Не стоит давать ей повод думать о нём хорошо. Она и так наговорила глупостей, о которых будет потом жалеть. Конечно, «нравится молчать с тобой», куда уж там. Она просто не знает его настоящего. Не знает, на что он способен. И как опасна его чародейская искра, так и не приручённая до конца, дикая и неистовая. Она всё поймёт и возьмёт свои слова обратно. И не станет впускать в свою кукольную жизнь убийцу.
– Если ты до сих пор на свободе, то для чародеев в этом случае продуманы свои наказания? Или для вас это… в порядке вещей?
Её голос дрогнул и больше не звучал непробиваемо доброжелательным. Хорошо. Значит, всё-таки она испугалась.
– Нет. Не в порядке вещей. Меня изгнали из отряда и, как видишь, с тех пор недолюбливают.
– Но ты ведь не хотел никого убивать? Я права?
Он нехотя поднял на неё взгляд. Мавна отодвинулась на стуле чуть назад, к стенке, насколько позволяло тесное пространство. Что она чувствовала? Было ли ей страшно? Или противно? В любом случае, всё это пойдёт ей на пользу.
Но что-то мешало. Словно кость застряла в горле и не позволяла говорить грубо и жестоко. Будто он правда хотел казаться для неё лучше. И если прислушаться к себе, то отталкивать её совсем не хотелось. Смородник отвернулся, с тоской рассматривая своё жилище. И шишку. Долбаную шишку на столешнице.
– Не хотел, – неохотно признался он. – Так вышло.
Ему показалось, что Мавна облегчённо выдохнула.
– Ты можешь мне всё рассказать. А я сделаю вывод. Только говори честно, пожалуйста. Я приняла факт о том, что мой жених – упырь. Приму и ошибку своего друга. Если только ты будешь честным. А я же знаю, что ты не из тех, кто увиливает и лжёт.
Смороднику не нравилась готовность, с которой она принимала его откровения. Он ещё не рассказал ничего, только признался в ужасной ошибке, но на Мавну, казалось, это не произвело должного впечатления.
Одна половина его души понимала: кабачки, булки, попытки дружить – лишь свидетельство того, что Мавна выдумала себе идеальный образ старшего друга-чародея, но этот образ, увы, имеет мало общего с реальностью. И если он не оттолкнёт её сейчас, если не покажет, насколько настоящий Смородник далёк от того, которого она себе придумала, то дальше будет только хуже и больнее. Для обоих.
Но другая половина тянулась к ней, как к свету. Будто она и была тем самым священным огнём, которому следовало молиться – который укажет путь, согреет, осветит и не обожжёт. Что было в его жизни до нелепого происшествия с велосипедом и разлитой лапшой? Самобичевания, беспросветный мрак в мыслях, тяжесть в груди – и ни конца этому, ни края.
Смородник украдкой посмотрел на Мавну. И с недовольством отметил, что слишком привык к её неуклюжей заботе, к её сладкому запаху, к вопросам и действиям, ставящим в тупик. Да, Темень раздери, он привык видеть её рядом. И если она исчезнет, то его жизнь вновь обернётся тоскливым мраком.
Но что, если его мрак затянет и её тоже?
Ей не место здесь. Не место рядом с ним. И чем раньше она это поймёт, тем будет лучше для неё.
Смородник встал со стула и отвернулся к окну. Не видеть этот пушистый и розовый, чтоб его, свитер. Не видеть пышные локоны волос. Не видеть веснушки на пухлых щеках и глаза – огромные, блестящие, карие с золотистыми бликами… А у него ведь тоже карие глаза, но настолько тёмные, что почти всегда кажутся чёрными. И пустые. Холодные. Непроницаемые. Говорящие: «Не трогай меня, и я не трону тебя». А у неё, ну надо же, пряный чай и чуть разбелённый молоком кофе. Тыквенный, чтоб его, латте с гвоздикой.
– Всё хорошо? – растерянно прозвучало за его спиной.
