– Я останусь, – сказал я.
Госпожа Гуммигут невнятно хрюкнула, постучала в дверь и отпрянула, когда на пороге появилась Джейн.
– Ну-ну, – сказала та, – годами в Серой зоне не было ни одного желтого, а теперь сразу четыре!
– Это не твой дом, Джейн, – подозрительно заметила госпожа Гуммигут.
– Гниль съела твой цвет, Гуммигут.
Все резко вдохнули, уязвленные не самим оскорблением, а полнейшим отсутствием уважения, которое за ним стояло.
– Три дня до ночного поезда, – заметила Салли, – и все еще упорствует. Мне жаль твоего наставника в перезагрузке. Не забывай, для самых закоренелых есть Магнолиевая комната. Покажи ей свою бумагу, Бурый.
Джейн прочла разрешение и пропустила желтых.
– Что случилось, Джейн?
– Я позволила тебе использовать мое имя?
– Нет.
– Вот и не используй. И я хочу, чтобы ты остановил все это.
– Я не властен над желтыми.
– Ну же, красный, прояви немного твердости для разнообразия. Скажи, что ты обо всем этом думаешь.
Я глубоко вздохнул.
– Я хочу, чтобы ты отправилась со мной в Верхний Шафран.
– Повторяю: я против смерти на первом свидании.
– Ты можешь набрать баллов. Ты можешь избежать перезагрузки. Ты же сама говорила, что сбежать при помощи конвейера, например, в Ржавый Холм – это не идеальный вариант.
Мимо нас прошел Кортленд. Джейн подставила ногу. Он споткнулся, смерил Джейн взглядом и проследовал в подвал.
– Остерегайся его. Все мигом пойдет на беж, когда его мать уйдет на пенсию. Нам с тобой надо о нем позаботиться.
– Что это значит?
– Давай уберем его. Ты и я. Вдвоем. Этот день станет первой памятной датой.
– Извини, – я надеялся, что она просто смеется надо мной, – я против смерти на первом свидании.
Джейн расхохоталась – самым восхитительным образом. Затем ее внимание привлекли желтые, которые открывали шкафы, выдвигали ящики «в поисках складных стульев», как они выражались. Джейн наклонилась ко мне и с нажимом сказала:
– Развлечение закончено. Ты должен остановить все это!
– Но я провожу перепись стульев. Это приказ Главной конторы.
– На хрен Главную контору. Ты вправду думаешь, что желтые считают здесь стулья?
– А что еще они могут делать?
Джейн вздохнула:
– Это кампания по снятию баллов, дурачок. Они используют твою перепись стульев как предлог для того, чтобы порыться в наших вещах и найти нарушения. Чем больше найдут, тем больше нам придется работать, чтобы вернуть баллы. Но они могут делать это только во время переписей, утвержденных Главной конторой. Таковы правила.
– Я отправляюсь завтра в Верхний Шафран.
– Вот именно поэтому. Перепись заглохнет вместе с твоим исчезновением, и они хотят использовать эту возможность. Но вот в чем дело: тут есть вещи, которых они не должны найти. Вещи, которые должны оставаться спрятанными. Если желтые отыщут их, то останутся в зоне – лежать в чьем-нибудь дворике. Может, нам это сойдет с рук, а может, и нет. Ты хочешь, чтобы на твоей совести была гибель четверых желтых?
– Это что, розыгрыш?
Джейн уставилась на меня. Ясно, что это был не розыгрыш.
– Что у тебя за секрет, ради которого ты готова на убийство? – спросил я.
– Останови обыск, красный. Ты можешь спасти жизнь четырех человек, которых не слишком любишь и которые причиняют нам неслыханные страдания. Своеобразная этическая дилемма.
– Ты пойдешь со мной в Верхний Шафран?
– Красный, тебе придется идти одному.
В этот момент вернулась Салли Гуммигут и пролаяла цифры. Прежде чем я успел обдумать требование Джейн, префектша была уже у следующей двери, требуя впустить ее. Хозяин, постарше Джейн и не такой колючий, запаниковал. Я поймал взгляд Джейн. Она показала глазами наверх, на чердак.
– Я посмотрю наверху, – заявил я. – Надо же мне самому посчитать хоть что-нибудь.
Желтые переглянулись, но не смогли найти разумных возражений. Я стал подниматься по крутым узким ступенькам на третий этаж. Пенелопа с Банти занялись вторым. Лестница была винтовой, и когда я дошел до верхней площадки, решив немного передохнуть при тусклом свете снаружи, сердце мое бешено колотилось. Взявшись за ручку, я осторожно открыл дверь.
Свет проникал лишь через узкое, разделенное надвое окно в дальнем конце комнаты, – то есть его было немного. Я заметил небольшую кровать, стол, комод и ларь из сосны. Стул был только один, в центре, и его занимала какая-то старуха в простом льняном халате без всяких кружков или значков, говорящих о заслугах. Она вязала длинный шарф, беспорядочными волнами ниспадавший к ее ногам. Руки ее были узловатыми и шишковатыми, точно старые корни. Лица старухи я разглядеть не мог – лишь заметил выдающиеся скулы и мягкие складки дряблой кожи; когда она говорила, они двигались. Если бы женщина не пошевелилась, я принял бы ее за пропавшую в ночи, высушенную солнцем: таких находили время от времени.
Старуха прекратила вязать, когда я вошел, но не взглянула на меня, а лишь прислушалась к моим шагам, как-то по-особенному.
– Джейн?
– Нет. Это Эдвард Бурый.
– Сын нового цветоподборщика?
– Да, мадам. Что вы здесь делаете?
– Мало что. Но у меня есть мое вязание да еще «Ренфру» перед сном.
