И плохи были бы дела у историков литературы, не будь Э. Триоле, сестра Л. Брик, замужем за Л. Арагоном, поэтом и членом ЦК французской компартии. Арагон, — как в начале мая проинформировал ЦК КПСС все тот же Ю. Жуков, — «придя в раздраженное состояние», выразил решительный протест, к нему на Старой площади не могли не прислушаться — и все разрешилось относительно малой кровью: редколлегию «Литературного наследства» все-таки «укрепили» правоверными литературоведами, 66-й том, где предполагалась публикация воспоминаний Л. Брик и Э. Триоле, в свет не вышел, но Зильберштейна все-таки оставили на месте.
В., впрочем, не унялся, в октябре 1967 года настояв, вопреки сопротивлению Лили Юрьевны, на переносе музея Маяковского из квартиры Бриков в Гендриковом переулке на Лубянку, в проезд Серова[651]. Но основное сражение развернулось уже в 1968-м, когда в 8-томном собрании Маяковского, вышедшем в «Библиотеке „Огонька“» под редакцией Л. Маяковской, А. Колоскова и самого В., были полностью сняты все посвящения Л. Брик, а в «огоньковских» статьях В. и опять же А. Колоскова «Любовь поэта» (№ 16) и «Трагедия поэта» (№ 23, 26) доказывалось, что Б. — вообще-то самозванка и что настоящее чувство связало поэта в последние годы жизни только с парижанкой Татьяной Яковлевой.
Этот, — как 9 апреля записал в дневник П. Антокольский, — «в высшей степени наглый и грязный пасквиль о „любвях“ Маяковского», направленный «почти неприкрыто против Лили Брик»[652], взбудоражил всю литературную общественность. Вновь гневно высказался Л. Арагон, а в Москве за Лили Юрьевну попытались заступиться и К. Симонов, и С. Кирсанов, и И. Андроников, и Б. Слуцкий[653], но никого из них в печать не пропустили. На жалобы же в инстанции либо не отвечали, либо отвечали глумливо — вот так, например: «Тов. Слуцкому, — процитируем справку Отдела пропаганды ЦК КПСС от 4 июня, — сообщено, что редакциям газет и журналов предоставлено право самим решать вопрос о целесообразности тех или иных статей, не имеющих официального характера»[654].
Скандал, словом, загасили. Но спустя еще 10 лет в той же «Библиотеке „Огонька“» вышло очередное собрание сочинений Маяковского, на этот раз в 12 томах, в комментариях к которому выпады в сторону Л. Брик стали еще более оскорбительными. И тут уже — благодаря то ли симоновскому письму Брежневу[655], то ли очередному протесту Л. Арагона — реакция властей предержащих последовала незамедлительно: из редколлегии изгнали всех авторов «огоньковских» публикаций, в томе, в котором воспроизводились «антибриковские» инсинуации, были сделаны купюры, Макарова, директора Музея Маяковского, уволили, да и самого В. отправили наконец на заслуженный отдых.
Чтобы на покое он смог сосредоточиться на любимом деле — коллекционировании афоризмов и высказываний великих людей, которые издавались и переиздавались объемистыми фолиантами под названиями то «Служение музам» (1976, 1981), то «Симфония разума» (1976, 1977, 1978, 1979, 1980, 1981), то «Чаша мудрости» (1978), то «Могущество знания» (1979), то «Жизнь и книга» (1981).
Ozon, правда, предлагает нам еще и посмертный сборник В. «Стихи» (1984), но купил ли хоть кто-нибудь эту книгу, прочел ли?
Истинно всенародной слава В. стала на исходе Оттепели. Однако самая первая песня «Татуировка» была им, недавним выпускником Школы-студии МХАТ (1956–1960), написана летом 1961-го. И сам он еще со времен студенчества был «настоящим буйным» или, прибегнем к нынешнему определению, «безбашенным»: много пил, старшим прекословил и особой дисциплинированностью не отличался. За что, разумеется, был наказан: в Театре имени Пушкина, куда он попал по распределению, ему ничего толком не давали играть, с Театром миниатюр тоже не сложилось, в «Современнике» от ворот поворот. Второстепенные роли во второсортных фильмах какие-то деньги приносили, но положения никак не выправляли.
Дурная молва в течение долгих четырех лет будто бежала впереди, и вся надежда оставалась только на Театр на Таганке, куда Ю. Любимов совсем недавно был назначен главным режиссером. И тут показания участников судьбоносного события расходятся. Ю. Любимов впоследствии любил вспоминать, что он, прослушав несколько песен, В. взял сразу. Тогда как Н. Дупак, тогдашний директор театра, утверждает, что всё «было наоборот. Любимов сказал: „Зачем нам еще один пьющий актер?“ Но мне Высоцкий приглянулся скромностью и великолепным чувством ритма. Поэтому я решил оставить его на испытательный срок»[656].
