Поэтому подлинным дебютом стали двадцать стихотворений, вошедших в неподцензурный альманах «Метрополь» (1979), когда век В. на земле был уже измерен. Зато дальше — за посмертным сборником «Нерв» (1981), который составил Р. Рождественский, последовали публикации в «Дружбе народов» (1981. № 5; 1986. № 10), «Литературной Грузии» (1981. № 8), «Авроре» (1986. № 9). Пока еще робкие, но перестройка, когда В. присудили Государственную премию СССР (1987), будто плотину прорвала — хлынули книги, двухтомники и трехтомники, собрания сочинений, безбрежная как самодеятельная, так и профессиональная высоцкиана.
В своей книге «В Союзе писателей не состоял» Вл. Новиков подзаголовком поставил слова «Писатель Владимир Высоцкий» (1991), и это тогда еще звучало вызовом. А сейчас звучит как констатация факта, для всех очевидного. Так что если споры и идут, то лишь о том, крупнейший ли В. русский поэт второй половины XX века или «беззаконная комета в кругу расчисленном светил».
Соч.: Собр. соч.: В 4 т. М.: Время, 2008, 2022; Стихотворения: В 11 т. СПб.: Амфора, 2012.
Лит.:
Из заочников истфака Московского университета Г. исключили за вольнодумство еще на втором курсе (1961). Недолго проучился он и на вечернем отделении Московского историко-архивного института (1965). И где бы Г. ни работал — электриком в театре, лаборантом в техникуме, разнорабочим в Гослитмузее — смысл жизни у него был один: открытый протест, борьба за свободу — и личную, и для советского народа, и для всего человечества.
«Вставайте, / Вставайте, / Вставайте! / О, алая кровь бунтарства! / Идите и доломайте / Гнилую тюрьму государства!» — звучало у подножия памятника Маяковскому, и,
когда он поднимался на постамент, площадь — свидетельствую — замирала. Не потому, что стихи были гениальные, а потому, что это были те дерзкие слова, которых ждала, с которыми была заодно молодая, не желающая повторять ошибки отцов аудитория. «Человеческий манифест» Юрия Галанскова был знаменем и паролем «Маяковки», —
вспоминает Л. Поликовская[660]. Эту поэму, — говорит А. Даниэль, —
обычно ему не удавалось дочитать <…> до конца: появлялись дружинники, и начиналась потасовка. Вряд ли сам Галансков воспринимал свою декламацию как акт литературной жизни; скорее — как выступление оратора-подпольщика на маевке[661].
Во всяком случае, власть понимала действия Г. именно так: «пацифиста-мятежника», — как он назвал себя в одном из стихотворений, — задерживали, отправляли на психиатрическую экспертизу, подвергали обыскам, а в газетном фельетоне отнесли к «злобствующим отщепенцам», «подонкам», «жалким одиночкам», которые, «не рискуя выйти на белый свет, роются в мусорных ямах, на задворках жизни» (Комсомольская правда. 14 января 1962).
Г. между тем упорствовал: сотрудничал с первенцем самиздата — сборником «Феникс» (1961), отправлял в КГБ вразумляющие письма в защиту политзаключенных, нафантазировал себе некий ВССВР (Всемирный Союз сторонников всеобщего разоружения) и сочинял его программные документы, провел 11 июля 1965 года перед посольством США в Москве одиночный пикет в знак протеста против американской интервенции в Доминиканской Республике, а 5 декабря того же года участвовал в первом «митинге гласности» в Москве…
