раздается звонок: «Здрасьте, меня зовут Алик Гинзбург. Я хотел бы с вами познакомиться. Я знаю ваши стихи». Я иду к Алику, узнаю, что он уже издает «Синтаксис». Я говорю: «Я готова перепечатывать». Вместе мы готовим четвертый номер «Синтаксиса», я его знакомлю с Галансковым, все это закручивается. Уже практически готовый был у Алика третий, ленинградский номер — тут приезжает из Ленинграда то ли Илья Авербах, то ли Юра Губерман и привозит стихи Бродского. И мы готовим с Аликом четвертый номер, после чего я уезжаю в археологическую экспедицию[810].
Так оно и дальше пошло. «Я, — сказано в одном из интервью, — никакая не шестидесятница, мы „поколение 56-го года“. Поколение Венгрии, а не XX съезда. <…> Тогда у очень многих были большие надежды. У меня надежд не возникло»[811]. Ее, собственно, сделаем шаг назад, и замели впервые еще в декабре 1956-го по делу студентов МГУ А. Терехина и В. Кузнецова, арестованных за распространение листовок с протестом против советской интервенции в Венгрии. Правда, задержана Г. была всего на три дня и, правда, с непривычки повела себя плохо: дала показания, нужные следствию, и даже выступала на процессе свидетелем обвинения.
Больше ничего в этом роде с нею уже не случалось. Г. работала в Москве библиотекарем, библиографом, техническим и научным переводчиком, но, — по словам Н. Солженицыной, — «так была устроена, что не могла терпеть скотство, — и не терпела»[812]. И это значит сводила вместе таких же, как она, вольнодумцев, перепечатывала и распространяла самиздат («И так, я думаю, от меня не меньше ста экземпляров „Реквиема“ ушло»)[813], а стихи после дебютной публикации в «Синтаксисе» появились еще и в эмигрантских «Гранях» (1962. № 52).
Ее талант ценила А. Ахматова:
В хоре юных женских голосов, раздающихся сейчас в русской поэзии как никогда свежо и разнообразно, голос Натальи Горбаневской слышен по-своему твердо. Это стихи ясные, но в то же время раскованные, несвязанные, то, что в театре называется «органичные» — поэзия шестидесятых годов. Эти стихи окрыляет внутренняя свобода, эмоциональное отношение к миру, глубокое размышление, способное породить и музыку и гротеск. <…> Зная эту молодежь, я возлагаю на нее свои надежды…[814]
Однако, — замечает Л. Рубинштейн, — так вышло, что «ее видимое миру социальное геройство временами заслоняло ее поэтический масштаб»[815]. Г. все время было как бы не до себя, не до выстраивания своей литературной карьеры. Особенно очевидно это стало в 1968 году, когда после кратковременного (15–23 февраля) помещения беременной Г. в психиатрическую больницу имени Кащенко она составила, отредактировала и своими руками перепечатала первый выпуск «Хроники текущих событий», появившийся 30 апреля[816], а 25 августа в знак протеста против подавления «пражской весны» вместе с еще семью смельчаками приняла участие в демонстрации на Красной площади, куда пришла с трехмесячным ребенком в коляске, самодельным чехословацким флагом и двумя рукописными плакатами: «Да здравствует свободная и независимая Чехословакия!» (на чешском языке) и «За вашу и нашу свободу!» (на русском).
Задержали их спустя несколько минут, но Г. в тот же день освободили как кормящую мать и, признав в результате психиатрической экспертизы невменяемой, передали на поруки. Тогда она всего через три дня отправляет в западные газеты письмо:
