И эта охота к перемене мест, даже учитывая ее контрпропагандистские задачи, образ Г. утепляет. Как утепляют его рассеянные по дневникам и мемуарам современников упоминания о том, что и всему по тем временам авангардному он был, кто бы мог подумать, не так уж чужд. Дал, например, рекомендацию А. Вознесенскому в Союз писателей в 1960 году, а в 1967-м, — как свидетельствует Ф. Абрамов, — «сетовал по поводу того, что „Новый мир“ не печатает двух наших крупнейших поэтов — Евтушенко и Вознесенского»[871]. Или вот еще: В. Турбин в письме М. Бахтину вспомнил, как после ильичевского разгрома книги «Товарищ время и товарищ искусство» Г. увел его в уголок, «и — мир полон тайн и неожиданностей! — стал меня уверять, что он мою книгу читал „с горячим одобрением“, что он ею в общем-то упоен просто, что я пишу как раз так, „как сейчас нужно“»[872]. А когда на исторической встрече с деятелями литературы и искусства в марте 1963 года, Хрущев поставил Р. Рождественскому в пример «поэта-солдата». Г., то, — рассказывает Ю. Семенов, — «во время перерыва к Роберту Рождественскому, который стоял в очереди за кофе, подошел Грибачев, протянул ему руку и сказал: „Ну, не стоит нам дуться друг на друга“. Рождественский молча пожал ему руку…»[873].
Да что говорить, если уже в 1979 году при решении вопроса о том, давать ли Л. И. Брежневу Ленинскую премию за не им написанную «Малую землю», Г., — по свидетельству Н. Биккенина, — был единственным, кто возражал против, и неожиданно резко[874]. И ведь сошло же с рук, как многое сходило поэту и гражданину, чьи строки и сейчас можно прочесть на монументе «Покорителям космоса» в Москве:
А книги… Книги Г. уже лет тридцать как не переиздаются, и в многотомной антологии Е. Евтушенко «Поэт в России — больше, чем поэт» он среди сотен имен даже не упомянут. Если что и осталось, то тоненькие, между делом и для отдыха сочинявшиеся сказки для самых маленьких — про зайца Коську и комара-хвастуна.
Соч.: Собр. соч.: В 6 т. М.: Худож. лит., 1985–1987; Заяц Коська и его друзья. М.: Самовар, 2008; Сказки нашего леса. М.: Алтей, 2014; Песенка мышонка. М.: Детиздат, 2015; Комар-хвастун. М.: Речь, 2016.
Лит.:
Так сложилось, что знаменитые в будущем писатели чаще всего только начинали свою биографию в Ростове-на-Дону, а потом покидали город. Единственными, быть может, исключениями в годы Оттепели стали прозаик В. Семин и его ближайший друг поэт Г., который и родился в Ростове, и, полуармянин-полуеврей по крови[875], пережил там месяцы фашистской оккупации, и, закончив романо-германское отделение местного университета (1953), долгие годы преподавал латынь в Ростовском медицинском институте (1954–1989)[876].
Студенты его, — судя по воспоминаниям, — любили, друзья тоже. А вот командование «донской писательской роты», как равным образом и обком-горком-райком партии, терпеть не могли. По многим причинам: своенравен, советскими ритуалами пренебрегает, «роту» эту в грош не ставит, зато свою квартиру, где он прожил с 1934 года до самой смерти, держит открытой для всех инакомыслящих или хотя бы не вполне твердых в коммунистической вере ростовчан и заезжих гостей, так что даже и с А. Солженицыным однажды в 1960-е он встречался.
Сюда, в дом 147а по улице Горького, притекал из Москвы или из Питера самиздат и отсюда же растекался по всему городу[877]. Здесь — то наедине с радушным хозяином, то во время хмельных пирушек — толковали о стихах, почем зря крыли Софью Власьевну, обсуждали новости — донские, столичные и те, что от Анатолия Максимовича Гольдберга, обозревателя «Би-би-си».
С таким ни от кого не скрываемым строем мысли и с такими стихами напечататься на Дону у Г. долгое время шансов не было. Самое мягкое, что адресовали ему на собраниях и в газетах, так это обвинения в книжности и аполитичности, в оторванности от того, чем живут строители коммунизма. Дебютными поэтому стали три стихотворения во втором номере «Нового мира» за 1966 год, поддержанные еще одним стихотворением в номере десятом.
