Она в это время менялась, уходя от плохо предсказуемого хрущевского волюнтаризма, и на первых порах не очень было понятно, в какую сторону. Все перемещения во власти поэтому казались знаковыми, и о Д., — взглянем на дневниковую запись, сделанную Л. Левицким в конце марта 1965 года, — тоже судачили: «Кто говорит, что он человек более или менее интеллигентный, кто утверждает, что он — фигура мрачноватая»[973].
С одной стороны, помнилось, что с трибуны недавнего XXII съезда партии (октябрь 1961-го) Д. не только поддержал предложение о выносе Сталина из Мавзолея, но и заявил: «Вся наша партия, весь наш народ сурово осуждают беззаконие и произвол, царившие в период культа личности». С другой стороны, — возражали оптимистам, — Д. уже в новой для себя роли идеолога на первой встрече с главными редакторами в апреле 1965 года потребовал подзатянуть гайки: мол,
непомерно много лагерной темы. Все, кто там побывал, считают себя обязанными написать об этом мемуары или роман. Надо ли смаковать эту тему и раздевать себя перед всем миром? Не слишком ли долго и навязчиво мы о культе личности Сталина продолжаем говорить?[974]
Надеялись, впрочем, на лучшее. В редакциях, в театрах и на киностудиях, на московских кухнях передавали из уст в уста, что Д. «очень деликатный и умный»[975], что он сроду ни на кого не накричал и в разговорах на Старой площади вообще «всячески показывал, как ценит своего собеседника»[976].
Например, А. Твардовский, — по рассказу А. Кондратовича, — «пришел после первой личной встречи с Демичевым в полном восторге». И не в обольщении, разумеется, от его «мхатовского тона и мягкости в обращении», а потому что Д., наперекор цензурному запрету, своей властью разрешил печатать булгаковский «Театральный роман» (Новый мир. 1965. № 8). И мало того, вообще сказал, что «за выбор и опубликование произведений в журнале отвечает редколлегия и никто больше»[977].
17 июля того же года Д. встретился с А. Солженицыным, уже опальным, и «оба мы, — сказано в книге „Бодался теленок с дубом“, — очень остались довольны». Солженицын тем, как ловко он, по лагерным заветам, «раскинул чернуху», ни от чего не отрекшись, но произнеся все ритуальные фразы о коммунизме, а Д., вряд ли совсем уж одураченному, показалось, что его собеседник готов к компромиссу с властью и, значит, «они» (буржуины, естественно) «не получили второго Пастернака»[978].
Ту же склонность к либеральным жестам Д. обнаруживал по первости и дальше: в августе 1965-го, беседуя с Д. Граниным и М. Дудиным, при них звонил в Верховный суд РСФСР, чтобы ускорить рассмотрение дела И. Бродского, в декабре, — по словам Е. Евтушенко, — предлагал ограничиться товарищеским судом над А. Синявским и Ю. Даниэлем.
И вина ли Д. в том, что из этих жестов ничего не проистекало? Возможно, все дело в том, что в хоре брежневского «коллективного руководства» его голос звучал тоньше писка, и — по утверждению работавшей с ним Н. Молевой, — был он, кандидат в члены Политбюро и секретарь ЦК, всего лишь «обычным пустозвоном», который «страстно боялся проронить неосторожную фразу или допустить какую-либо ошибку»[979]. Но еще вернее причину видеть в том, что, искренне симпатизируя и помогая талантам сговорчивым, которые на рожон не лезли и к компромиссам были готовы, подлинных инакомыслов Д. так же искренне понимал как врагов, а с ними никакое примиренчество и потакательство в принципе невозможно.
Поэтому если перед одними — например, перед народной артисткой СССР Е. Образцовой — он представал как истинный интеллигент, «бессребреник <…>, замечательный, дивный человек с чистой совестью»[980], то другие встречали такого же чинушу и держиморду, как все брежневские сатрапы.
Иного, видимо, и быть не могло. Своим (мировоззренчески и поведенчески своим) всё, врагам ничего, кроме ненависти. И, доброжелательно поначалу оценив талант А. Солженицына, 10 марта 1967 года на заседании секретариата ЦК КПСС он уже заявит: «Солженицын — это свихнувшийся писатель, антисоветски настроенный. С ним надо повести решительную борьбу»[981]. И, человек музыкально одаренный, будет, уже в должности министра культуры СССР (1974–1986), всяко вредить строптивице Г. Вишневской, а Ю. Любимов увидит в нем, завзятом театрале, главного недоброжелателя Таганки.
