Помню, —
И доверием начальства, конечно, он пользовался тоже. Преследования безродных космополитов обошли его стороною, Сталинской премией 3-й степени Д. был отмечен в тревожном 1950 году, на смерть вождя откликнулся проникновенным стихотворением «В Колонном зале», и вскоре, — как он сам вспоминал, — «оказался у руля только что созданной Московской писательской организации»[990].
Здесь свидетельств сохранилось немного: ну, был на выборах в Верховный Совет доверенным лицом А. Фадеева и первым примчался на место его самоубийства. Да еще в день, когда начался венгерский мятеж, 20 октября 1956-го санкционировал громокипящее обсуждение дудинцевского романа в ЦДЛ и, когда оно властью было интерпретировано как контрреволюционный митинг, попался под горячую руку самому Хрущеву.
И опять бы Д. не сдобровать. Но он тут же отправился в командировку в бунтующий Будапешт, отписался, как положено, проклятиями по поводу венгерских фашистов, и все сомнения в его преданности отпали. Однако, — уже на склоне лет свидетельствует Д., — «я выпал из номенклатуры и доныне благодарен партии и правительству, что остался просто поэтом, каким хотите, только не руководящим»[991].
Разовыми поручениями власти он и в этой роли, конечно, не пренебрегал: осудил, например, в 1957 году с трибуны писательского пленума «унылый и маленький мирок» поэзии Н. Заболоцкого, записался, хоть слова и не получил, в очередь клеймителей Б. Пастернака на общемосковском собрании 31 октября 1958-го. Но это всё эпизоды, а главным для Д. с середины 1950-х и до конца советской власти стал зов музы дальних странствий. Профессор Литературного института, он то и дело прерывает занятия, чтобы отправиться в очередное путешествие по Европе, которую исколесил почти всю, и, в особенности, по Африке, по Латинской Америке, по юго-востоку и югу Азии. И отовсюду у самого, быть может, выездного полпреда советской поэзии, исправно собираясь в книги, идут дорожные стихи, идут путевые заметки.
Плохо ли? И хоть сколько-нибудь значимых литературных премий он больше не получал, зато орденов за трудовые заслуги собрал полный бант: и Ленина, и Октябрьской Революции, и Трудового Красного Знамени… Правда, критики с репутацией о нем уже даже не упоминали, лихое mot Н. Глазкова про «долматусовскую ошань» передавалось из уст в уста, и лишь А. Синявский иронически аттестовал очередную книгу Д. как «теплые стихи, невысокой температуры, с неясной тенденцией, стихи, избегающие крайностей остроты и тяготеющие к золотой середине» (Новый мир. 1965. № 3).
Такие стихи, естественно, не запоминаются, да и запоминать их незачем, зато и возникали они без труда, и печатались без промедлений. Его литинститутскому выпускнику К. Ковальджи запало в память, как, отвечая на вопрос, пишет ли Д. стихи, тот не без самодовольства сказал: «А как же? Они у меня выделяются, как пот»[992].
Вряд ли их сейчас читают — и лирические репортажи, и роман в стихах «Добровольцы», и даже повесть «Зеленая брама» о жестоком военном опыте автора, и уклончиво осмотрительные мемуары.
А вот песни на слова Д. — «Все стало вокруг голубым и зеленым…», «Любимый город», «Лизавета», «Случайный вальс», «Родина слышит, родина знает…», «Сормовская лирическая», «Если бы парни всей земли…», «За фабричной заставой», «Венок Дуная», иные всякие — слушают, случается, с неизжитым ностальгическим чувством.
Мал, скажете, золотник? Пусть мал, но все равно дорог.
Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Худож. лит., 1989–1990; Очевидец: Книга документальных рассказов о жизни автора и его современников в XX веке, в советское время. Н. Новгород: Деком, 2014.
Янкель-Саул Домбровер, прадед Д., еще в 1833 году был выслан то ли из Литвы, то ли из Польши в Сибирь, но сумел разбогатеть на золотодобыче, хлеботорговле, винокуренном производстве, и дед пошел по его стопам, стал в Иркутске купцом первой гильдии, а отец уже в Москве достиг немалого статуса присяжного поверенного[993].
