И грянул бой — в течение 4–6 мая 1964 года в Отделении истории Академии наук СССР проходят пять заседаний, закрытых от всех посторонних. Первый день З., правда, пропустил, сказавшись нездоровым, но, услышав, что расклад сил отнюдь не в его пользу, все-таки принял участие в дальнейшей дискуссии. Брал слово не раз и говорил, — как вспоминают, — очень страстно. Но все без толку: из 32 экспертов (двое не выступали, но прислали письменные отзывы) только трое поддержали концепцию З., а остальные ее либо отвергли, либо… «…Книга плохая, но печатать ее нужно» (А. Арциховский)[1197]. «…Автор ее вполне заслуживает того, чтобы все вопиющие недостатки его работы были выставлены на всеобщее обозрение» (Д. Лихачев)[1198].
И хорошо еще, что дискуссия удержалась в академических рамках, не соскользнув в плоскость политических обвинений. Ведь в идеологизированном государстве вопрос об авторстве «Слова» — это еще и вопрос о национальных святынях или, если по-нынешнему, скрепах, «вопрос, который в случае его неправильного решения мог бы нанести серьезный ущерб престижу русской культуры и науки»[1199].
Последние слова — из докладной записки, которую 29 июня по итогам дискуссии П. Федосеев, вице-президент Академии наук и по совместительству член ЦК КПСС, направил Л. Ильичеву, и эта точка зрения — как бы чего не вышло — разумеется, возобладала. Каяться, — как советовал все тот же И. Удальцов, — З. отказался, но его opus magnum на 42 года положили под сукно, и даже в прочувствованном некрологе (Археографический ежегодник за 1980 год. М., 1981. С. 357–358) скандальную гипотезу обошли молчанием.
Будто ее и не было.
В Академию наук З. больше, конечно, не баллотировался. Но его не обижали. Мирно работал, писал книги, изданные частью еще при его жизни, а частью посмертно. И размышления об авторстве «Слова» не оставил тоже, подбирал все новые и новые аргументы в подтверждение своей концепции. Обращался за помощью в инстанции, к публичным авторитетам — вот, например, к К. Симонову. Но тот, как и следовало ожидать, уклонился: я, мол, «человек очень малокомпетентный, боюсь высказывать свое суждение и становиться на чью-либо сторону в этом споре. Я просто-напросто недостаточно образован для этого»[1200].
Уклонимся и мы. Скажем лишь, что историки-«древники» едва ли не единодушно, и в особенности после монографии академика А. Зализняка «„Слово о полку Игореве“: взгляд лингвиста» (2004, 2007, 2008), концепцию З. считают классической научной ошибкой.
Но какими же блистательными бывают иногда научные ошибки!
И какое мужество, — процитируем академика В. Янина, — требовалось от
ученого, осмелившегося противостоять официальной трактовке, приравнявшей «Слово…» чуть ли не к «Манифесту коммунистической партии» и требующей неприкосновенности к тексту, который, естественно, не мог не измениться в процессе многовекового редактирования[1201].
Соч.: Витязь на распутье: Феодальные войны в России XV века. М.: Мысль, 1991; Правда русская. М.: Древлехранилище, 1999; Слово о полку Игореве. СПб.: Дмитрий Буланин, 2006; Храм науки (размышления о прожитом) // Судьба творческого наследия отечественных историков второй половины XX в. М., 2015.
Лит.:
Сын эсеров, З. часть детства провел в Башкирии, куда был сослан его отец, а после победы большевиков и сам дважды (1918 — в Уфе, 1924 — уже в Москве) ненадолго попадал в тюрьму. В промежутке между арестами осваивал живопись в мастерской Ф. Малявина, занимался в театральной студии, учился в промышленно-экономическом техникуме в Уфе и в Высшем литературно-художественном институте имени Брюсова в Москве (1921–1924), пока снова не был выслан в Уфу, где начал печататься.
