Перейдя красную черту, К. в этой статье покусился на святое, ставшее догматически неприкосновенным, и скандал разразился неотвратимо. За раздраженной репликой А. Кривицкого, творца легенды о героях-панфиловцах, в «Литературной газете» (19 марта 1966 года) валом пошли протестующие письма, и кто в них только не отметился — от члена РСДРП с 1896 года Ф. Петрова до маршалов С. Буденного и К. Рокоссовского[1354], от команды крейсера «Аврора» до Д. Ортенберга, редактора «Красной звезды» военных лет… Ни «Новому миру», ни самому К. ответить на это всенародное возмущение, разумеется, не дали. Да и как можно было на это рассчитывать, если 10 ноября 1966 года журнальная статья — случай в истории едва ли не единственный — стала предметом обсуждения на заседании Политбюро ЦК КПСС и сам Л. И. Брежнев раздраженно заметил:
Ведь договариваются же некоторые наши писатели (а их публикуют) до того, что якобы не было залпа Авроры, что это, мол, был холостой выстрел и т. д., что не было 28 панфиловцев, что их было меньше, чуть ли не выдуман этот факт, что не было Клочко и не было его призыва, что «за нами Москва и отступать нам некуда»[1355].
В прежние времена такая статья могла бы К. стоить жизни, в более поздние — запрета на появление в печати. Но 1966-й — не 1946-й и не 1976-й. Оттепель с ее относительно вегетарианскими нравами до конца еще не выдохлась, так что книги К. выходили по-прежнему и цензурных придирок к ним было не больше, чем к публикациям других авторов.
Другое дело, что в оставшиеся советские и в первые постсоветские годы К., шедший до того всегда за бегущим днем, на изменения в литературном ландшафте уже почти не реагировал и книги новых писателей в упор не видел. Мог лишь заметить как бы между делом: «Советская литература пережила Бабаевского, постсоветская переживет Пелевина»[1356]. Но так с критиками обычно и бывает: легкие в молодости на отклики о новинках, они ближе к старости от литературной злобы дня отходят, продолжая неоконченные споры с давними оппонентами и размышляя, прежде всего, о судьбах своего поколения.
Вот и К. — в перестроечном «Огоньке» В. Коротича он давал отпор замшелым и новоявленным сталинистам, ксенофобам и мракобесам, а на заре XXI века в замечательно интересном цикле очерков для журнала «Лехаим» писал о Б. Слуцком, Э. Казакевиче, А. Галиче, Е. Гнедине, Ф. Светове. Причем — и это для его читателей было совершенной новостью — стремясь, прежде всего, к самопознанию, сосредоточился, говоря о своих сверстниках, на вопросе о том, с какой неизбежностью в их творчестве, в их ментальности и в их миропонимании возникает, а то и начинает доминировать еврейская нота.
И можно лишь пожалеть о том, что книги К. в последний раз издавались 30 лет назад, а поздние его работы до сих пор не собраны.
Соч.: Легенды и факты: Лит. критика, лит. полемика. М.: Правда, 1989; «Легенды и факты». Годы спустя // Вопросы литературы. 2000. № 6; Секретный арестант № 1. М.: Терра — Книжный клуб, 2002.
Лит.:
В его свидетельстве о рождении записан Юрий Алексеевич Морозов. Но родной отец умер в 1935 году, поэтому, получая в 1946 году паспорт, К. принял фамилию и отчество отчима Федора Ивановича Карякина. И, пермяк родом, закончил столичную школу, учился на философском факультете МГУ (1948–1953) и в аспирантуре, был за своеволие и своемыслие из нее отчислен (1954), затем восстановлен, но диссертацию так и не защитил.
Его интеллектуальный потенциал, однако, уже заметили, так что К. в 1956-м приняли на работу в академический журнал «История СССР», а в 1960-м пригласили в международный журнал «Проблемы мира и социализма», редакция которого находилась в Праге. В то время, оставаясь еще ленинцем и последователем раннего Маркса с его постулатом «Свободное развитие каждого есть условие свободного развития всех», К. вступил в партию (1961) и в полувольной пражской редакции сочинял или на ревизионистский, как тогда говорили, манер переписывал статьи лидеров западного коммунистического движения, а в собственных публикациях шел еще дальше.
