Доказывал, например, в майском номере за 1962 год неизбежность мирного сосуществования и возможность мирного перехода к социализму, а статья «Антикоммунизм, Достоевский и „достоевщина“» (1963. № 5) и вовсе прогремела. «Обязательно купите „Проблемы мира и социализма“, № 5. Статья о Достоевском… Невероятно…»[1357] — тут же Н. Мандельштам из Пскова написала Л. Гинзбург в Ленинград, а А. Латынина, тогда студентка, рассказывает, что «в библиотечных курилках спорили о Карякине: статью воспринимали как дерзкий вызов замшелым идеологам коммунизма, получившего хлесткий эпитет „казарменный“»[1358].
Верность марксистской догме, еще недавно понимавшейся как Абсолютная Истина, выдавливалась и истекала по капле, и статья «Эпизод из современной борьбы идей», защищающая А. Солженицына от ортодоксов (1964. № 9), была уже таким прямым ударом по системе, что А. Твардовский — исключительный случай в редакционной практике — задержал выход своего журнала в свет, чтобы перепечатать ее тоже в сентябрьском номере «Нового мира»[1359].
Эта статья, — вспоминает А. Вебер, сослуживец К. по «Проблемам мира и социализма», — появилась «в отсутствие шеф-редактора Румянцева», и тот, вернувшись из Москвы, конечно, «устроил разнос: как могли такую статью пустить без его ведома? И тем не менее Карякин остался в редакции, его не выгнали…»[1360]
А получив вскоре назначение на пост главного редактора «Правды», А. Румянцев и К. взял к себе[1361]. Работой здесь его не обременяли, однако в печать за подписью А. Румянцева прошли написанные, по преимуществу К., статьи «Партия и интеллигенция» (21 февраля 1965 года)[1362] и «О партийности творческого труда советской интеллигенции» (9 сентября 1965 года), где сквозь всю неизбежную кондовую риторику отчетливо прочитывалась мысль о недопустимости жандармского вмешательства в живую жизнь искусства.
С последней статьей связана еще и трагифарсовая история. Как рассказывает И. Зорина-Карякина, К.
по своей привычке, правил написанное до последнего момента и верстку таскал с собой. Оказался в один злополучный вечер в доме Петра Якира, где собирались очень разные люди, в том числе и провокаторы. Уходил навеселе, и в подворотне его избили (чуть не лишился глаза) и выкрали портфель[1363].
А ровно в 9 утра, —
А. Румянцев был обвинен в том, что не согласовал эту статью с «верхами», как тогда полагалось, и должности своей вскоре лишился. Выставили из «Правды» и К., но годы, проведенные в Институте международного рабочего движения (1967–2001), стали для него необычайно плодотворными. Назвав их позднее «годами затворничества», К. многое обдумал, многое переменил в своих убеждениях, хотя «затворничество» было в общем-то относительным. Еще «правдистом» К. навестил М. Бахтина в Саранске, свел дружбу с А. Солженицыным и Э. Неизвестным, стал членом Художественного совета Театра на Таганке. Выпустил (совместно с Е. Плимаком) книгу о Радищеве «Запретная мысль обретает свободу» (1966) и (в соавторстве с А. Володиным и Е. Плимаком) исследование «Чернышевский или Нечаев? О подлинной и мнимой революционности в освободительном движении 50–60-х гг. XIX в.» (1976), но предметом неотступных дум и своего рода новой Абсолютной Истиной для него уже давно был Достоевский, так что за книгой «Перечитывая Достоевского» (1971), выпущенной издательством «Новости» по-английски, по-французски, по-венгерски, но, однако же, не по-русски, последовали «Самообман Раскольникова» (1976), брошюра «Достоевский: Очерки» (1984) и, наконец, фундаментальное избранное — «Достоевский и канун XXI века» (1989). А еще, а еще неожиданно много работ для театра и экрана: сценическая версия «Преступления и наказания», поставленная Ю. Любимовым на Таганке в 1979 году, инсценировки повестей «Записки из подполья» и «Сон смешного человека» для «Современника», телеспектакли «Преступление и наказание», «Моцарт и Сальери», попытка экранизировать «Бесов» вместе с Э. Климовым…
