Служить ему предстояло, впрочем, недолго. Уже в марте 1955-го К., тогда еще Штейнберга, по медицинским показаниям списали в запас, так что летом того же года МРС-823 (малое рыболовное судно) он по Северному морскому пути из Петрозаводска в Петропавловск-Камчатский проводил уже как гражданское лицо. Да и вообще от морей-океанов почти на десять лет отошел к литературе: занимался в ЛИТО при издательстве «Советский писатель», стал печататься в альманахе «Молодой Ленинград» (1956) и в журнале «Звезда» (1956. № 5), отписался, как это и подобало тогда начинающим литераторам, очерками после командировок на строительство Братской ГЭС и в Забайкалье, получил от В. Пановой, Л. Рахманова и М. Светлова рекомендации в Союз писателей (1958). И книжки пошли одна за другой — «Сквозняк» (1957), «Камни под водой» (1959), «Завтрашние заботы» (1961), «Если позовет товарищ» (1961), «Луна днем» (1963).
Это неплохие книги, сразу же замеченные, а фильмы «Полосатый рейс» (1961)[1469], «Путь к причалу» (1962), «Тридцать три» (1965), где К. был одним из сценаристов, и вовсе стали культовыми. Так что грех жаловаться. К. дружит с В. Аксеновым и Ю. Казаковым, Г. Данелией и А. Каплером, В. Шкловским и Б. Ахмадулиной, впадает, как опять-таки подобало тогда молодым писателям, в скандальные запои[1470], да и в Союзе писателей он, — по воспоминаниям Вал. Попова, — «сразу занял место самого отчаянного, самого резкого, самого неуправляемого»[1471].
Но душа просит иного, и с 1964 по 1986 год К. снова и снова бороздит моря-океаны: то как журналист, то, еще чаще, как штурман, помощник капитана или его дублер. И новые его книги, часть которых со временем будет собрана в монументальный роман-странствие «За Доброй Надеждой», перечитываешь с завистью. Шутка ли, четырнадцать раз пройти Севморпутем, трижды обогнуть земной шар, побывать в десятках чужих портов, причем не в качестве вольноотпущенника, вырвавшего загранкомандировку или туристическую путевку у Союза писателей, а в роли свободного, «белого», как тогда выражались, человека!
Можно было не зависеть от запаздывавших гонораров. И в литературе сохранять, — по словам Г. Елина, — «завидную независимость», так как «писательская организация не шибко докучала ему говорильней и оргмероприятиями (круглый год их член пропадал в море)»[1472]. Хотя взглядов своих строптивый К. никогда не скрывал, и — всего один из трех питерских литераторов — отправил письмо в президиум IV съезда писателей (1967), предложив «добиться запрещения уродливой формы негласной цензуры»[1473].
Завязалась и переписка с А. Солженицыным, впрочем, недолгая. Уже потому недолгая, что К., — как он 19 декабря 1962 года написал А. Борщаговскому, — еще в повести «Один день Ивана Денисовича» смущала ее глубинная религиозность и «несколько хотелось подчистить ткань повести от русопятства»[1474]. А тут еще А. Солженицын взялся советовать ему отказаться от «морской темы», полагая, что это, мол, «красочное амплуа для писателей, не желающих показывать общественную жизнь». К. ответил сухо: «Простите, но это моя тема, я сейчас книгу пишу об этом, а у кого что болит»[1475], на чем их отношения, собственно, и оборвались, а от любых попыток втянуть себя в активное противостояние режиму К. неизменно уклонялся, хотя в хорошей компании подписывал, например, письма в защиту А. Гинзбурга и Ю. Галанскова.
Антисоветчиком он все-таки не был и, — сошлемся на его вдову Т. Акулову, — даже в 1980-е годы любил повторять, что «виновата не партия, а отдельные люди»[1476]. А вот «государственником», — как справедливо указывает Н. Иванова[1477], — был, пребывая при убеждении, что правильно понятые интересы государства ничуть не противоречат его личному идеалу нравственного самостоянья.
Писал о флоте, о своих товарищах по морским странствиям, но с годами, отличный вообще-то сюжетчик, все неуклоннее предпочитал говорить о самом себе, своем собственном опыте. Даже, — свидетельствует И. Кузьмичев, его постоянный редактор, — «отказался от „лирического героя“, двойника, близкого ему по душевной конструкции и маскирующего писательское „я“, отдав предпочтение герою-рассказчику, отчего градус искренности в прозе Конецкого заметно поднялся»[1478].
Теперь эта стилистика, став остро модной, получила название автофикшн или эго-прозы, но полвека назад эссеистические повествования К.
помимо своих чисто литературных достоинств <…> поражали необыкновенной литературной смелостью. Она заключалась в том, что главным героем всех этих книг был сам автор, В. В., — со своей биографией, наружностью, привычками и взглядами[1479].
