для определенной части интеллигенции в Советском Союзе Польша с 1955–1956 гг. служила мостом в Европу, в европейскую культуру — начиная с культуры самой отвлеченной, культуры идей и вплоть до политической культуры. То, что было запрещено или не допускалось советской цензурой, доходило до нас в Москве через Польшу, через польские книги, журналы, кино и театр.
Только читать ему, однако же, было мало. Поэтому на втором курсе К. сближается с молодыми преподавателями и аспирантами, которых, — говорит его подельник М. Чешков, — «объединяло критическое отношение к нашему общественному строю»[1456]. Началось, как водится, с опасных разговоров, с обмена труднодоступными книгами, с сочинения возмутительных рефератов и программ. А кончилось тем, что группа из девяти смутьянов, где лидером был аспирант и секретарь истфаковского комитета комсомола Л. Краснопевцев, назвала себя Союзом патриотов и приступила к практическим действиям.
Успели они, правда, всего лишь одно — в июле 1957 года, когда в Москве бушевал как раз молодежный фестиваль, разбросали по жилым домам на Ленгорах 300 листовок с требованиями последовательной десталинизации, гласного суда над сообщниками тирана и прекращения политических преследований. Их, понятное дело, повязали, и первым, еще 12 августа, арестовали К., перешедшего к тому времени на четвертый курс. Дальнейшее тоже понятно: следственный изолятор на Лубянке, допрос за допросом и суд, 12 февраля 1958 года приговоривший молодых историков к солидным срокам заключения[1457], а К. отправивший в Потьму (ИТЛ ЖК-385 л/о № 11).
Из восьми положенных лет он оттрубил шесть, и годы эти не прошли напрасно. К. писал стихи, с фанатическим упорством изучал французский язык, даже начал уже с него переводить и вообще занялся самообразованием: «через межбиблиотечный абонемент, — как рассказывает сидевший с ним В. Чешков, — он выписывал в зону уйму книг по философии, истории, литературоведению и буквально глотал их». Главное же, быть может, то, что именно в Потьме К. встретил спутницу на всю жизнь — И. Емельянова, дочь О. Ивинской, отбывала свой срок в женской зоне, которая, — по ее словам, — «была привеском, дополнением к большой мужской зоне», находившейся «метрах в двухстах, но обе зоны разделялись заборами, запретками, вышками»[1458].
Сошлись они, еще даже не увидев друг друга, по тайной переписке и на общей любви к французской культуре, но сошлись навсегда. Так что 28 октября 1963 года К. был освобожден по амнистии, а с февраля следующего года стал отсчитываться их брак. И началась жизнь столичного интеллектуала: заочная учеба в инязе, недолгая работа в Музее искусств народов Востока и переводы, переводы — прежде всего, с французского, конечно, языка: Лотреамон, Клодель, Рембо, Малларме, Аполлинер, Мишо, Шар, Бланшо, Деги, десятки других… В Москве вышли подготовленные им комментированное издание «Романа о Тристане и Изольде» на французском языке (1967), антология французской поэзии эпохи Сопротивления (1968), сборник переводов Б. Лившица «От романтиков до сюрреалистов» (1970), том эссеистики П. Валери «Об искусстве» (1976), книга «Стихотворения в прозе во французской поэзии» (1981), иное многое.
Писались и стихи, естественно, но шансов увидеть свет в советской России у них не было. И биография у автора не та, и адресованы они, что называется, исключительно любителям, воспринимаясь, — сошлемся на мнение С. Зенкина, — «как странный, не вполне адекватный перевод с чужого языка — только не с какого-то конкретного национального языка, а с не существующего в действительности „праязыка“ мирового сюрреализма»[1459]. Так что первая книга оригинальных стихов К. «Грозовая отсрочка» выйдет в Лозанне в 1978 году, а 17 февраля 1981 года К. покинет Россию — вначале вроде бы только на три месяца и для лечения старшего сына, а потом сроки пребывания в Париже будут все растягиваться, пока во Францию в 1985-м не выпустят жену с младшим сыном и К. в 1987-м не получит, наконец, французский паспорт.
«С Россией же, конечно, он не порвал никогда, следил за всем, что происходило там, страдал, надеялся…» — говорит И. Емельянова, подтверждая эти слова цитатой из позднего письма мужа: «Деться от нее некуда… все равно что ногу себе отрезать и еще хуже — сердце вынуть. Бесстыжая, грязная, подлая — а сердце болит. Физиологическое рабство»[1460].
