В Кельне, где он скончался, созданы музей и фонд К. Но похоронен он все-таки на Донском кладбище в Москве, а его книги переиздаются как на русском, так и на немецком языках.
Соч.: Хранить вечно. М.: Вся Москва, 1990; То же: В 2 т. М.: Терра — Книжный клуб, 2004; Мы жили в Москве. 1956–1980 / В соавт. с Р. Орловой. М.: Книга, 1990; Святой доктор Федор Петрович. СПб.: Петро-РИФ, 1993; Мы жили в Кельне. М.: Фортуна Лимитед, 2003; И сотворил себе кумира. Харьков: Права людини, 2010; Утоли моя печали. М.: Слово/Slovo, 1991; То же. М.: Новая газета, 2011;
Лит.:
В молодости К. (тогда еще, конечно, Мандель и для своих навсегда не Наум, а Эмка) то ли казался, то ли на самом деле был человеком не от мира сего.
Освобожденный от службы в армии по причине сильной близорукости, «он, — как вспоминает Н. Старшинов, — появился в 1944 году в литературном объединении при „Молодой гвардии“, возбужденный, постоянно читающий стихи и в аудиториях, и в коридорах, и на улице, совсем еще мальчишка»[1487].
И стихи эти — с политической точки зрения — были сомнительными. Можно даже сказать, вызывающе сомнительными: о репрессиях 37-го года, о Сталине и Пастернаке, — так что однажды, — продолжим цитировать мемуары Н. Старшинова, — К. вызвали на Лубянку и сказали «очень мягко: — Вы — талантливый и откровенный человек. Но лучше сейчас эти стихи не читать. Не надо». И более того: уже «через несколько дней Эмка уже был „как денди лондонский одет“. Литфонд бесплатно выдал ему новенький костюм, ботинки, рубашку и пальто. Его немедленно приняли в Литературный институт…»[1488].
К. вроде бы все понял. И даже написал сгоряча трогательный стишок про то, что в час, когда ему потребуется помощь, он обратится именно к этим добросердечным людям: «Я приползу на красную Лубянку / К готическому зданию ЧК». Но уняться, однако же, он и в институте не унялся: писал, как пишется, и читал повсюду, что пишется, поэтому, — говорит К. спустя десятилетия, —
что же мне было делать? Писать стихи и никому их не читать? Это противоестественно. Я не раз решал так себя вести, но из этого ничего не выходило. Радикальным решением было бы их не писать. Но тогда бы меня, такого, как я есть и должен был бы стать, не было бы вообще. Альтернативой тому, что некоторым кажется героизмом, было самоубийство[1489].
Тут уж терпение властей лопнуло, и в ночь на 21 декабря 1947 года третьекурсника К. взяли. Восемь месяцев в изоляторе МГБ, психиатрическая экспертиза в Институте имени Сербского, приговор ОСО и… нет, все-таки не лесоповал, не лагерь, а только лишь высылка в Сибирь, где он много читал, сумел со временем даже закончить горный техникум в Караганде, сблизился с такими же ссыльными Ю. Айхенвальдом, О. Адамовой-Слиозберг, А. Есениным-Вольпиным. И в это трудно поверить, но начал печататься в «Социалистической Караганде» и в «Комсомольце Караганды»[1490]: пока еще не под «хорошей сибирской фамилией» Коржавина, давно уже придуманной, по его словам, Е. Мальцевым[1491], а под специально подобранным для конъюнктурных надобностей сладковатым псевдонимом Н. Мальвин.
К. он по-настоящему станет уже в Москве, куда вернется 25 декабря 1954 года и где, получив сначала справку о реабилитации (1956), потом диплом об окончании Литинститута (1959), наконец-то почувствует себя профессиональным литератором, кормящимся, как и многие тогда, прежде всего переводами.
Его собственные стихи проникали в печать редко, так что самой заметной публикацией станет подборка в альманахе «Тарусские страницы» (1961), а первая (и оказавшаяся в СССР единственной) книга «Годы» так и вовсе выйдет только в 1963 году. Причем, и это тоже понятно, самых дерзких, отчаянно вольномысленных коржавинских стихотворений в этой книге не было. Их, — говорит Е. Бунимович, — «не публиковали, но их знали наизусть»[1492].
