И они-то, распространяясь в списках, превратили нелепого, безалаберного, смешного, не боявшегося выглядеть, — по словам О. Чухонцева, — «отчасти городским сумасшедшим»[1493] поэта в легенду всей литературной России. И если прав Е. Евтушенко, и поэт в России действительно больше, чем поэт, то к К. эта формула применима в полной мере. Ведь, — замечает А. Солженицын, —
стих Коржавина не отличается собранностью и отлитой формой и неэкономен в строфах. Редкие стихи цельно-удачны, чаще — лишь отдельные двустишья или строки. Но всегда напряжённое содержание — политическое, историческое, философское — как бы и не нуждается в изощрённой стихотворной форме: оно и по себе достигает высоты, оно честно, умно, ответственно, и всё просвечено душевным теплом, сердечной чистотой автора, всё льётся от добрейшего сердца[1494].
Незачем и говорить, что на излете Оттепели вел себя К., как положено поэту-гражданину: подписал коллективное письмо IV съезду писателей с протестом против цензуры, заступался сначала за А. Синявского и Ю. Даниэля, затем за А. Гинзбурга и Ю. Галанскова, брошенных в тюрьмы. И — опять-таки незачем говорить — власть отвечала соответственно: все более и более глухим запретом на публикацию его стихов.
Единственным просветом в ноябре 1967 года стала премьера спектакля «Однажды в двадцатом», поставленного по его пьесе в московском Театре имени Станиславского, и, — рассказывает И. Зорина-Карякина, —
Эммочка, радостный и торжественный, ездил на поклоны. Надо было видеть эти сцены: выходит Мандель, маленький, смешной, лысый, плохо различая, где рампа, где зал, а на другой стороне сцены — Леонов, тоже маленький, круглый, лысый, копия автора, с полным почтением к нему — повторяет его обаятельные нелепые жесты. Зал в восторге. Долго не смолкающие аплодисменты. Эммочка счастлив[1495].
Но и это окошко захлопнулось очень быстро. Доступ к читателям исчез вовсе, «воздуха для дыхания» не хватало, и, подав после допроса в прокуратуре заявление на выезд из страны (1973), К. оказался в эмиграции.
Жить в Штатах ему предстояло более 45 лет, но, судя по всему, он там так и не прижился: американской действительности и эмигрантской среды чуждался, считал, — как в блогосфере рассказывает друживший с ним Л. Эпштейн, — «что мир идет к гибели, что и в России, и в Америке побеждают враждебные ему тенденции, и чувствовал, что для его бойцовского темперамента нет больше сферы применения». Однако же, как мог, с этими враждебными тенденциями сражался — и сборником эссе «В защиту банальных истин» (2003), и мемуарным двухтомником «В соблазнах кровавой эпохи» (2007).
Обе эти книги вышли уже в Москве, как и его последние прижизненные стихотворные сборники «Письмо в Москву» (1991), «Время дано» (1992), «К себе» (2000), «Стихи и поэмы» (2004), «На скосе века» (2008). Здесь же К. настигли и знаки официального признания — специальный приз «За вклад в литературу» премии «Большая книга» (2006), премии «Венец» (2015), «Поэт» (2016).
Поздновато, конечно, и, с триумфом побывав в России в дни перестройки, получать эти награды он уже не приезжал: силы иссякли. И все равно радовался, что его вспомнили и что, — как подытожил Ю. Карякин, —
люди поняли: Коржавин — это очень серьезное, серьезнейшее явление духовно-художественной жизни России от сороковых годов до сегодняшнего дня. <…>. Он — просто честное, совестливое, мудрое отражение, выражение и удивительное понимание этой трагической эпохи. И не задним числом, а изнутри[1496].
Соч.: В защиту банальных истин. М.: Моск. школа полит. исследований, 2003; В соблазнах кровавой эпохи: В 2 т. М.: Захаров, 2007; На скосе века: Стихи. М.: Время, 2008; Начальник творчества: Поэмы и стихотворения. Екатеринбург, 2017.
Лит.: Наум Коржавин: Все мы несчастные сукины дети: Байки и истории про Эмку Манделя, собранные Лешей Перским. М.: Перский, 2017.
