редактор вручил мне четыре строчки политдонесения, поступившего в числе многих других от политотдела одной из дивизий, оборонявших Москву. В нем было сказано, что группа бойцов во главе с политруком Диевым отразила атаку 50 танков. Ни имен бойцов, ни точного рубежа, на котором разыгрался бой, — ничего не известно. Только фамилия политрука, упоминание о разъезде Дубосеково и самый факт, волнующий, как тревожная, сильная песня…
Я тотчас сел к столу и написал передовую. Я назвал ее «Завещание двадцати восьми героев»[1579].
Обычная, в общем-то, работа газетного пропагандиста. Но она, как и солдатский подвиг, тогда еще редкий, была замечена на самом верху, и спустя почти два месяца после первой публикации (28 ноября 1941 года) К. печатает в газете очерк «О двадцати восьми павших героях» (22 января 1942 года), где имена панфиловцев перечислены, политрук Диев заменен Клочковым, а — главное — в его уста вложена эффектная фраза: «Велика Россия, а отступать некуда — позади Москва!»
Рассказывают, что
по каким-то редакционным делам он был принят начальником Главного политического управления армии секретарем ЦК А. Щербаковым. Поговорив о делах, Щербаков неожиданно спросил:
— Скажите, товарищ Кривицкий. Из вашего очерка следует, что все 28 панфиловцев погибли. Кто мог вам поведать о последних словах политрука Клочкова?
— Никто не поведал, — напрямик ответил Кривицкий. — Но я подумал, что он должен был сказать нечто подобное, Александр Сергеевич.
Щербаков долго молча смотрел на Кривицкого и наконец сказал:
— Вы очень правильно сделали, товарищ Кривицкий[1580].
Так родился один из ключевых мифов Великой Отечественной войны, о котором и песни сложены, и романы написаны, и фильмы сняты. И об истинности которого после разоблачительной статьи В. Кардина «Легенды и факты» (Новый мир. 1966. № 2) до сих спорят, навсегда закрепив за К. репутацию либо одного из самых правдивых летописцев войны, либо одного из самых бесстыжих фальсификаторов ее истории.
Но это произойдет потом, а через год после Победы К. Симонов, уже давно сдружившийся с К., позвал его в «Новый мир» своим первым заместителем[1581]. И все бы ладно, но чуть раньше заведовать поэзией в редакцию была приглашена Л. Чуковская, и они не могли не схлестнуться. Лидия Корнеевна неуступчиво стояла за стихи Пастернака и Заболоцкого, тогда как К., не намеренный, — по его словам, — «потакать охотникам до политической „клубнички“»[1582], все больше напирал на публикации Луконина и Наровчатова, живущих, — опять же по его словам, — не «в кутерьме сущих пустяков»[1583], а одной жизнью с народом-победителем. «Сплав идейности с интеллигентностью»[1584], придуманный Симоновым и К. как журнальная программа, никак не получался, так что К. в дневниках и письмах Чуковской всегда поминается с исключительной резкостью: «Он с головы до ног фашист»[1585], «он негодяй с головы до ног, редко встречаются такие законченные негодяи»[1586], «это подлец редкостный, подлец с головы до ног, от природы — а не применительно к обстоятельствам»[1587].
Выждав несколько десятилетий, и К. в мемуарной повести «Елка для взрослого» (Знамя. 1980. № 5) ответил своей врагине, к тому времени уже исключенной из Союза писателей. Нарисованные им «холодные глаза настоятельницы неведомого монастыря с его явной и тайной жизнью»[1588] действительно запоминаются, но задним, что называется, числом. А пока… Пока Чуковская из «Нового мира» была выдавлена, а Симонов, в 1950 году назначенный главным редактором «Литературной газеты», и надежного К. взял с собою — редактором уже почему-то международного раздела.
