Так жили поэты — вплоть до 7 ноября 1956 года, когда студентов вывели на праздничную демонстрацию, и, — рассказывает Л. Лосев, — К. позволил себе совсем уж непозволительное:
Что он именно орал, проходя по Дворцовой площади[1573], в точности неизвестно. Сам он на следствии и на суде говорил: «Был пьян, ничего не помню». Мне из тогдашних рассказов запомнилось «Свободу Венгрии!» и «Утопим крокодила Насера в Суэцком канале!». <…> Дело происходило в разгар подавления венгерского восстания и вскоре после суэцкого кризиса, так что недавно услышанное по «Голосу Америки» или прочитанное в советских газетах легко наворачивалось Мише на язык[1574]. Другие вспоминают и наоборот — «Утопим Бен-Гуриона в Суэцком канале!». Я не исключаю, что Миша мог кричать и то, и другое, как он кричал «Сука!» независимо от того, в чью пользу судил футбольный судья. Вроде бы он еще и орал: «Долой кровавую клику Булганина и Хрущева!»
Вроде бы на это намекает и вынесенный ему приговор: «Красильников выкрикивал антисоветские лозунги, направленные против Советского строя, — так тавтологично говорится в приговоре, — и одного из руководителей Советского государства»[1575].
И начались четыре лагерных года, которые, — продолжает Л. Лосев, — К. отсидел
без особенных страданий. Из мордовского лагеря он своим аккуратным почерком сообщал о книгах и журналах, которые он там прочитал, просил прислать книги и журналы. Компания была хорошая — много молодых интеллигентных людей, писателей и художников[1576].
Там же и тогда же двумя выпусками (1958 и май 1959 года) был «издан» сборник «Пятиречие» со стихами К. — с указанным тиражом в 1 экземпляр и адресом редакции: Мордовская АССР, ст. Потьма, пос. Явас, п/я 385/14.
Когда же прошли и эти годы, К. вновь восстановили в университете, дали ему получить диплом, но по специальности он не работал никогда — то ли не подпускали его к идеологически значимым сферам, то ли он и сам в них не рвался. Жил вместе с преданной ему женой в Риге, «пить <…> не бросил, но в какие-то рамки питье было введено»[1577], заваривал себе «чифир», к которому пристрастился еще в лагере, зарабатывал то там, то сям, последние годы состоял в бюро экскурсий и путешествий, даже выпустил вроде бы путеводитель по Риге.
А «по отношению к поэзии», — суммирует Л. Лосев, — так и остался «скорее не писателем, а читателем»[1578]. Войдя в справочники с обозначением через запятую «поэт, соцартист», и последнее применительно к нему, наверное, особенно справедливо.
Соч.: Юрий Михайлов, Михаил Красильников: старшие авторы филологической школы. СПб.: изд-во Буковского, 2000.
Друзья его обожали, и было, значит, за что. А недруги ненавидели, и тоже было за что.
Выпускник Коммунистического института журналистики (1933) и Центральных курсов редакторов при ЦК ВКП(б) (1936), К. уже в 1937 году заступил на службу в редакции газеты «Красная звезда» и войну начал, наверное, раньше других журналистов — подвальной статьей «В бой за Родину» 23 июня 1941 года.
Так оно и дальше пошло. Обязанности у К., занимавшего должность литературного секретаря, были скорее штабные — координировать деятельность известных писателей, прикрепленных к редакции, заказывать поэтам (например, Пастернаку) стихи патриотически правильного звучания, а если самому писать, то преимущественно статьи на военно-исторические темы; он даже соберет их позднее в сборник «Традиции русского офицерства» (1945).
Ну и нужно было, конечно, сочинять передовицы, основанные как на сводках Совинформбюро, так и на вестях с фронта. Вот, скажем, однажды, — вспоминает К., —
