И служили, и дружили они, надо полагать, душа в душу — вплоть до 26 марта 1953 года, когда Симонов вдруг обратился к секретарям ЦК Хрущеву и Поспелову с предложением безотлагательно сместить еврея К. с должности: и сводный брат его был-де в 1937-м репрессирован, и сам он замечен в потакании еврейскому национализму[1589].
Симонова, только что получившего нагоняй за несвоевременное воспевание Сталина, можно понять. Куда качнется национальная политика партии, было в те мартовские дни совершенно неясно, и недаром же Л. Шапорина 22 марта записала в дневник, что нарастающая антисемитская истерия вот-вот приведет к погромам[1590]. Так что лучше, разумеется, перебдеть, чем недобдеть, однако спустя всего несколько дней, уже 4 апреля было объявлено, что врачи-вредители ни в чем не виноваты, охотнорядский морок вмиг развеялся, и дружеским отношениям Симонова и К. опять ничто не угрожало[1591].
Во всяком случае, вернувшись в 1954 году в «Новый мир», Симонов и тут произвел К. в свои заместители, а тот служил, как должно. И, вероятно, в 1956-м при обсуждении рукописи «Доктора Живаго» вспомнил, что еще в 1947-м он публично называл этот роман «контрреволюционным»[1592], так что подпись под отказным письмом Пастернаку поставил с легким сердцем.
Конечно, все когда-нибудь кончается, и истории про благородного сеньора и его верного оруженосца кончаются тоже. Симонов в 1957 году попал в немилость, и К., «непростой, опасный человек», — как охарактеризовал его Ю. Олеша, — перешел членом редколлегии в «Знамя» к В. Кожевникову.
Рассказывают о том, каким он был в 1960–1970-е годы, по-разному. Одним, как А. Вознесенскому, видится «яркий, блестящий, лицом походивший на рака, острослов, автор великой легенды о 28 героях-панфиловцах»[1593]. Другие, как Ст. Рассадин, называют его «рекордсменом цинизма и холуйства»[1594] или, как И. Золотусский, «отпетым слугой партии»[1595]. Третьи считают несравненным эрудитом и несравненным полемистом, душой любой компании.
Но это все, однако же, оценки. Похоже, что конкретика, сюжеты, в каких могли бы проявиться похвальные, равно как и непохвальные свойства личности К., общей не ушли судьбы, то есть забылись. Как забылись его травелоги и очерки, его бесчисленные памфлеты, бичующие врагов социализма и мира во всем мире. Если что и сохранилось в памяти литературы, то разве лишь боевая стойка, какую он в декабре 1960 года принял при появлении в редакции «Знамени» рукописи гроссмановского романа «Жизнь и судьба»:
Невольно приходит на ум сравнение с романом Б. Пастернака «Доктор Живаго», который я читал и по поводу которого подписывал письмо группы членов редколлегии «Нового мира». И если идти в этом сравнении до конца, то, пожалуй, «Доктор Живаго» — просто вонючая фитюлька рядом с тем вредоносным действием, которое произвел бы роман В. Гроссмана[1596].
Старая, знаете ли, выучка.
Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Худож. лит., 1984.
Можно ли жить в обществе и быть свободным от общества? Пример К. показывает, что да, можно.
Ровесник Маяковского, всего на год отставший от Цветаевой и на два от Мандельштама, он в 1911-м закончил Императорское Строгановское художественное училище и будто сразу принял обет неучастия в событиях, которые определили собою XX век. И Первая мировая война, и все революции подряд, и кровавая смута Гражданской его в свой круговорот не вовлекли: состоял оформителем и гримером в московских театрах (1912–1920), скитался, перемогаясь случайными заработками, по городам Севера, Урала и Сибири (1920–1923), прежде чем в 1923 году осесть, и уже почти навсегда, в Подмосковье. Сначала в бараке на станции Лианозово, потом, с 1934-го, на станции Долгопрудной, и опять-таки в бараке.
Девять квадратных метров на четверых, отопление печное, без кухни и водопровода, с удобствами во дворе. Занятия композиторским творчеством, к которому К. в молодости был склонен, пришлось оставить, так как фортепиано в это пространство никак не помещалось. Зато можно было писать картины. И писать стихи — без всякого расчета, что их когда-нибудь опубликуют, и без малейшей попытки хоть как-то откликнуться на социалистическое строительство, или на Большой Террор, или на Великую Отечественную войну.
