Правящему режиму К. не служил. Но и не боролся с ним, во всяком случае, никакой обиды на него в стихах не высказывал. «Относился, — замечает биограф, — к власти, как к погоде. Не ругал, не проклинал, не глумился»[1597]. И власть, спасибо ей, никакого внимания на него не обращала. Сына-студента, правда, по стандартному обвинению в контрреволюционных замыслах в 1946-м на десять лет отправили в лагеря, а самого К. не тронули. Даже приняли в Союз советских художников (1939), хотя до выставок или выгодных заказов, понятное дело, не допускали — живи, чем сумеешь.
И он жил — бедствуя, конечно, но не ропща и ни разу не попытавшись переменить судьбу: преподавал рисование, вел изостудию в Лесной школе имени В. В. Воровского, еще где-то, а в 1943 году, после смерти своего старшего друга поэта А. Альвинга, подхватил руководство художественными кружками в Доме пионеров Ленинградского района Москвы.
О. Рабин вспоминает:
В каком-то объявлении я прочел, что в Доме пионеров открывается живописная студия. Пошел туда. Узнал, что студией руководит Евгений Леонидович Кропивницкий и что записалось туда всего три ученика. Столько же записалось и в поэтическую секцию, которой руководил тоже Евгений Леонидович[1598].
Так из ничего зародилось то, что десятилетия спустя сначала в донесениях кагэбешников, а затем и в стоустой молве получит имя «лианозовской школы». Сам К. к этому небезобидному по тем временам подозрению в групповщине относился с юмором, но и с опаской. «Лианозовская группа, — сказано в одной из его объяснительных записок уже 1960-х годов, — состоит из моей жены Оли, моей дочки Вали, моего сына Льва, внучки Кати, внука Саши и моего зятя Оскара Рабина»[1599].
Однако шутки шутками, а к К. действительно стали ездить: не считая художников-нонконформистов, еще и Г. Сапгир, и И. Холин, и Я. Сатуновский, и, позднее уже, Вс. Некрасов, Э. Лимонов, иные многие. «Мы, — рассказывает Г. Сапгир, — гуляли по окрестным паркам и лесам, читали и без конца беседовали об искусстве»[1600]. Чем, спрашивается, не сады Академа, где Учитель, как единодушно называют К. все, кто его знал или даже только слышал о нем, «каждому неофиту давал проявить себя и поддерживал его в этом стремлении»[1601].
Так что ученики вырастали разными, и, разумеется, христианское смирение К. не всем из них было по душе и по темпераменту. Объединяющим, если говорить суммарно, стало стремление создать свой круг, — как характеризует его К. Кузьминский, — «люмпен-интеллигенции»[1602], свой мир, параллельный миру не только официальной, но и вообще статусной культуры, отказавшись и от «обветшалого груза литературщины», и от всех практически конвенций, навязываемых обычаем.
То, что начиналось с уединенных бесед в Долгопрудной, после 1956 года постепенно переместилось в Лианозово, в более просторную, хотя тоже барачную, квартиру О. Рабина, зятя К., и сюда по воскресеньям посмотреть картины, послушать стихи приезжали уже и И. Эренбург, Б. Слуцкий, В. Аксенов, Н. Хикмет, другие модные знаменитости плюс потянувшиеся за ними коллекционеры вместе с зарубежными дипломатами и иностранными корреспондентами.
К лианозовцам пришла слава. И понятно, что компетентные органы обеспокоились — не только буйными учениками К., но и их учителем. Он-то как раз вел себя, как всегда, то есть держался как бы за сценой, подрывных речей не произносил, оваций не алкал и стихи свои на Запад не передавал. Однако именно его, единственного из тогдашних смутьянов, сразу после похода Хрущева в Манеж исключили из МОСХа, лишив всяких, кроме нищенской пенсии, источников существования. Но К., чью философию Э. Лимонов назвал «советским стоицизмом»[1603], и к этому отнесся, — как он говорил, — со «снисходительностью», то есть как к неизбежному и, следовательно, почти что к должному.
Продолжал рисовать. И продолжал писать все о той же барачной цивилизации и ее жалких обитателях, которые «все живут — зачем — не знают. Так — родятся и живут» на фоне равнодушной к ним природы, красою вечною сияющей даже и рядом с помойками, даже и у гробового входа.
Дожить свой век в бараке К. не удалось. В 1971-м скончалась его верная, еще с 1920 года, спутница Ольга Ананьевна, а в 1975-м барак № 4 снесли, так что самые последние годы К. прошли в Москве у сына — поэта и художника Льва Кропивницкого. Здесь, в возрасте 83 лет, он увидел свою первую и единственную публикацию на родине — Вс. Некрасов, составляя антологию детских стихов «Между летом и зимой» (1976), включил туда и несколько шедевров «патриарха Барака», выдав их за детские. И сюда же из Парижа в 1977 году привезли выпущенный А. Глезером тоненький сборничек стихов и прозы К. «Печально улыбнуться…».
