Хотя вообще-то, — свидетельствуют мемуаристы, — все эти десятилетия К. нищенствовал, зарабатывал собиранием и перепродажей антикварных книг, фотографий, рукописей. Так — соединим в одну фразу два высказывания А. Вознесенского — «Рембо российского футуризма» стал «старьевщиком литературы»[1609]. Одетый в отрепья, сновал по писательским квартирам и дачам, ценил автографы не только друзей по поэтической фронде, но и классиков соцреализма, однако приметил же и благословил мало кому тогда ведомых лианозовцев и, например, Г. Айги или К. Кедрова.
Рассказывают, что на похоронах К., умершего в одиночестве, людей было немного — зато каких: Л. Брик, Л. Либединская, Б. Слуцкий, Н. Глазков, А. Вознесенский, Г. Айги, совсем тогда молодые смогисты В. Алейников, А. Морозов с примкнувшим к ним Э. Лимоновым… И стихи его теперь вряд ли перечитывают, тем более заучивают наизусть — зато исследуют, пишут о них диссертации, а самопальные книги, выпущенные им и его друзьями в мятежной юности, с почетом хранятся в музейных собраниях и на вес золота идут на международных аукционах.
Соч.: Зудесник. М.: Журавль, 1997; Память теперь многое разворачивает: Из литературного наследия Крученых. Berkeley: Berkeley Slavic Specialties, 1999; Стихотворения. Поэмы. Романы. Опера. СПб.: Академический проект, 2001 (Новая библиотека поэта).
Лит.:
К. было двенадцать, когда немцы заняли Киев и потекли мучительные семьсот семьдесят восемь дней фашистской оккупации — безо всякой надежды, что удастся выжить. Однако, — суммирует писатель свои детские впечатления, — «я был живучий и до сих пор жив только потому, что всю жизнь только то и делал, что спасался».
«Ежедневно изворачиваться, лгать, подличать, сходить с ума» малолетнему невротику пришлось и позже. Хотя… Внешне поначалу все вроде бы было благополучно: вступил в комсомол, занимался в балетной студии Киевского театра оперы и балета, затем в студии Театра русской драмы имени Леси Украинки, понемножку начал печататься в местных газетах. С артистическим будущим, впрочем, как-то не задалось, так что, уничтожив, — как он сам рассказывает, — свой комсомольский билет, К. срывается на строительство Каховской ГЭС, работает в газете «Всенародная стройка» и, — с волками жить, по волчьи выть, — вновь вступает в ВЛКСМ, а в 1955-м уже и в партию.
Теперь дорога в литературу открыта: отработав несколько месяцев бетонщиком на строительстве Иркутской гидроэлектростанции, едва перешедший на 3-й курс студент Литературного института К. печатает в «Юности» повесть «Продолжение легенды» (1957. № 7).
Наконец, — рассказывает его однокашник А. Гладилин, к тому времени уже дебютировавший в «Юности» повестью «Хроника времен Виктора Подгурского» (1956. № 9), —
советская власть получила то, что она хотела получить от писателей нашего поколения. Она получила рассказ о стройках коммунизма, о том, как молодой человек приехал на эти стройки и как ему сначала было трудно, а потом он добился трудовых успехов. Это было то, что надо[1610].
И действительно, «Продолжение легенды» выходит пятью изданиями, полумиллионным тиражом печатается в «Роман-газете» (1958), по всей стране обсуждается на комсомольских собраниях, переводится на разные языки, О. Ефремов и М. Микаэлян ставят инсценировку повести в «Современнике» (1958), автора принимают в Союз писателей (1959). И всё к славе, даже пиратское издание повести на французском языке, от которого К. тут же с гневом отрекается: мол,
