Выпускник Ленинградского историко-лингвистического института (1931), Л. начал литературную карьеру со скромной должности председателя Василеостровского отделения РАПП. Что позволило ему стать членом Союза советских писателей уже в год его создания, то есть в 1934-м, а карьеру успешно продолжить — сначала в журнале «Стройка», а затем и в «Звезде», где он дослужился до поста заместителя ответственного редактора.
И пользовался, надо полагать, полным доверием компетентных органов. Во всяком случае, именно Л. дают на экспертизу произведения Б. Корнилова и Н. Заболоцкого. И он в развернутых отзывах пишет — либо то, что от него ждут, либо то, что и в самом деле думает.
Например, так:
В творчестве Б. Корнилова имеется ряд антисоветских, контрреволюционных стихотворений, клевещущих на советскую действительность, выражающих активное сочувствие оголтелым врагам народа, стихотворений, пытающихся вызвать протест против существующего в СССР строя.
Или вот так:
Заболоцкий юродствует, кривляется, пытаясь этим прикрыть свою истинную позицию. Но позиция эта ясна — это позиция человека, враждебного советскому быту, советским людям, ненавидящего их, т. е. ненавидящего советский строй и активно борющегося против него средствами поэзии. <…> Только заклятый враг социализма, бешено ненавидящий советскую действительность, советский народ мог, написать этот клеветнический, контрреволюционный, гнусный пасквиль. <…> Таким образом, «творчество» Заболоцкого является активной контрреволюционной борьбой против советского строя, против советского народа, против социализма[1709].
Вряд ли корректно называть эти отзывы доносами, а самого Л. доносчиком. Во-первых, Л. писал их не по собственной инициативе, а по поручению НКВД. Во-вторых, писал он о литераторах, к тому времени уже находившихся в заточении, тогда как, будем точны в словоупотреблении, доносы служат поводом для арестов, а такого рода экспертные заключения ложатся в основу уже приговоров.
И тех, о ком высказался Л., действительно приговорили: Корнилова — к расстрелу, Заболоцкого — к каторге. По сведениям Ю. Оксмана, Л. отправил в лагеря еще и Е. Тагер, а «сверх того, по его донесениям было репрессировано еще не менее 10 литераторов»[1710].
Что же касается самого эксперта, то он, отслужив в 1941–1945 годах фронтовым журналистом, после войны переехал в Москву, где с 1951 года и до самой смерти был сначала главным редактором, затем председателем правления (с 1958) и, наконец, директором (с 1964) издательства «Советский писатель».
И вел он себя, особенно в 1950-е годы, очень активно. И в период борьбы с космополитами, причем, — как отмечает А. Берзер, работавшая тогда под его началом, — «…Лесючевский сам антисемитом не был, но имел душу злобного садиста, тешил ее в эти годы террора и чинил в издательстве расправу за расправой, выкидывая верстки и книги»[1711]. И в растаптывании А. Твардовского как редактора и поэта летом 1954 года — так, осуждая его заявление о том, что поэма «Теркин на том свете» — дорогое для него детище, Л. (процитируем информационную записку Отдела науки и культуры ЦК КПСС) «советует Твардовскому отнестись к этому детищу так, как у Гоголя Тарас Бульба отнесся к своему изменнику-сыну, т. е. убил его»[1712]. И в дни нобелевского скандала 1958 года, когда именно Л. было доверено зачитать резолюцию общего собрания московских писателей «с просьбой о лишении предателя Б. Пастернака советского гражданства»[1713].
Скверную репутацию Л. все это, естественно, делало еще более одиозной, его выжившие в ГУЛАГе жертвы и их родственники обращались после XX съезда во все инстанции в безуспешной надежде покарать Л., и его персональное дело даже было в декабре 1962 года рассмотрено на писательском партийном собрании. Где, — как вспоминает Л. Копелев[1714], — член парткома Ю. Корольков требовал привлечь «доносчика к строгой партийной и гражданской ответственности», а Л.
