отвечал ему бледный, судорожно-нервически-напряженный. Он говорил, что это были не доносы, а «критические экспертизы», которые у него потребовали уже после ареста обоих поэтов.
«Вы посмотрите газеты тех лет, многие критики, в том числе и сидящие здесь, писали об этих и других литераторах куда хуже, куда резче, еще до того, как те были арестованы»[1715].
Как бы там ни было, Л. сохранил и свой пост, и свое влияние, хотя особенно людоедских публичных высказываний с тех пор стремился избегать. «Жил он, — рассказывает С. Каледин, — один в Резервном переулке в огромной неуклюжей квартире. Жил скромно, казны не скопил[1716], дензнаки его не занимали, он владел большим — главным издательством страны»[1717]. И хотя, конечно, в «Советском писателе» на приоритетных позициях были мастера так называемой секретарской литературы (в диапазоне от К. Федина и С. Сартакова до Е. Исаева и Р. Рождественского), «в тематических планах издательства, — продолжим цитировать С. Каледина, — всегда присутствовал — как еврейская процентная норма в гимназиях — ограниченный контингент сомнительных авторов: Аксенов, Тендряков, Трифонов…»[1718].
Так что таким Л. и запомнился — не только «тупым и чуждым литературе человеком, больше того — не верящим ни в сов. власть, ни в партию»[1719], но и виртуозом, овладевшим искусством колебаться в зависимости от колебаний и этой власти, и этой партии.
Сын одесского закройщика (в молодости — меньшевика, участника революционного движения, побывавшего в тюрьме, ссылке и эмиграции), Л., — как рассказал он в одном из интервью, — «с раннего детства ходил в „Библиотеку приказчиков-христиан“ и „Библиотеку приказчиков-иудеев“, которые были недалеко друг от друга»[1720]. Так обе ветви культуры — русская и еврейская — с тех пор сплелись, и уроки хедера были пополнены знаниями, полученными в 5-й Одесской гимназии, куда «неправославному мальчику» в 1919 году, «при Деникине», поступить было трудно, но все-таки удалось.
Стихи в гимназии, при большевиках переформатированной в советскую трудовую школу, уже писались, и когда Л. по совету Э. Багрицкого в 1929 году перебрался в Москву, одно его стихотворение было уже напечатано в журнале «Октябрь». Не бог весть что, конечно, но род визитной карточки для того, чтобы сблизиться с кругом начинавших тогда А. Штейнберга, М. Петровых, А. Тарковского, свести знакомство с О. Мандельштамом. «Меня, — вспоминает Л., — он ругал, редко похваливал»[1721], но помог напечататься в «Новом мире» (1930. № 3), и еще дважды стихи прошли у «попутчиков» в альманахе «Земля и фабрика».
Все бы, словом, ладно. Однако в 1931 году власть всерьез взялась за литературу, требования к идейно-политической выдержанности журнальных публикаций ужесточились, и стихи Л., как равным образом и его товарищей, публиковать перестали. Пришлось задуматься о получении надежной профессии, и Л. до 1937 года учится в Московском инженерно-экономическом институте. Без большого, надо думать, увлечения, так как многоопытный Г. Шенгели, став редактором литературы народов СССР в Гослитиздате, привлек, как назвал ее Л., — «квадригу» молодых поэтов к переводческому промыслу.
Именно промыслу, поскольку переводили они, и Л. тоже, все, что давали — от чистой лирики до стихотворных клятв в верности товарищу Сталину, и переводили исключительно по подстрочникам — со всех, какие только существуют, языков: от латышского классика Я. Райниса до лезгинского ашуга С. Стальского, которого Горький на I съезде писателей назвал «Гомером XX века».
«Зарабатывали немного», — говорит Л., но его приняли кандидатом, а чуть позже членом Союза писателей, поэму С. Стальского «Дагестан» напечатали в «Правде», и, едва появилась возможность выбирать, Л. сосредоточился на переводах древних восточных эпосов, а после войны, которую он начал на Балтике, а потом до 1944 года служил в редакциях 110-й Калмыцкой кавалерийской дивизии и Волжской военной флотилии, вернулся к этой работе, ставшей и профессией, и призванием.
