Это все исключительно для заработка, как и очерки, которые под псевдонимом «Н. Яковлева» печатаются в «Тарусских страницах» (1961)[1863], поскольку свою миссию НЯ видела в другом — в спасении рукописей убитого мужа и в восстановлении доброй памяти о нем. Этим в дни Оттепели едва ли не все вдовы занялись, но НЯ с особым упорством и с особым, более не встречавшимся пониманием себя как своего рода alter ego, двойника великого поэта. Неприязненно относившаяся к ней Л. Чуковская даже язвила: мол, НЯ без всяких оснований «чувствует себя ровней А. А. и О. Э. — и отсюда смешные претензии при совершенном ничтожестве»[1864].
Сама НЯ «ничтожной» себя отнюдь не считала и не была ею. Добившись реабилитации Мандельштама по последнему делу[1865], она добивается своего введения в права наследства[1866] и создания Комиссии по литературному наследию со своим участием и участием своего брата[1867], хлопочет об издании мандельштамовских стихов в высокотиражной «Библиотеке советской поэзии», из чего, конечно, ничего не вышло, и в Большой серии «Библиотеки поэта» — тут, в конце концов, вышло, но с совсем другой, чем было запланировано, вступительной статьей и, главное, только в 1973 году, то есть спустя 17 лет после того, как работа над книгой началась, и уже даже после того, как в Америке появилось трехтомное собрание сочинений (1967).
Характер у НЯ, — по единодушному признанию, — был тот еще. Поэтому можно себе представить, до какого каления она доводила литературных чиновников, если А. Дымшиц в письме от 29 сентября 1973 года так объяснял Н. Грибачеву необходимость скорейшего советского издания Мандельштама:
…Надо вырвать его наследство из грязных лап разных глебов струве, борисов филипповых, иваров ивасков, М-м Мандельштам (стервы и фурии, которая уничтожила рукописи ряда стихов мужа на советские темы и написанных с решительно революционных позиций) и т. п. негодяев[1868].
Какими бы дикими ни были в СССР понятия об авторском праве, но вырвать Мандельштама из рук его наследницы было уже невозможно. И читающая публика в 1960-е годы воспринимала НЯ действительно едва ли не как самого поэта — достаточно вспомнить, какими овациями и вставанием с мест 13 мая 1965 года встретили ее появление на почти конспиративном вечере памяти Мандельштама[1869], устроенном студентами и преподавателями мехмата МГУ[1870].
К этому времени, уместно сказать, НЯ уже практически дописала книгу «Воспоминания», за которую она взялась летом 1958 года во время «пенсионных каникул» в Тарусе. И более того, в узком кругу «своих» ее уже читали.
Она закончила свою «книгу», осталось кое-что отделать — это замечательный памятник поэту и страстное свидетельство о времени. Есть и преувеличения, и односторонность, но как им не быть с такой каторжной жизнью. На редкость умная старуха (А. Гладков, 29 сентября 1963 года)[1871].
Она написана страстно, умно, темпераментно. Человеком, умеющим ценить каждое проявление добра и подымающегося до испепеляющей ненависти. Той самой ненависти, которой нет у большинства наших интеллигентов, приучивших себя безропотно сносить все удары судьбы и потихоньку клясть свою несчастную долю (Л. Левицкий, 15 апреля 1964 года)[1872].
В историю нашей общественности входит не подруга Мандельштама, а строгий судья времени, женщина, совершившая и совершающая нравственный подвиг необычайной трудности. <…> Ею создан документ, достойный русского интеллигента, своей внутренней честностью превосходящий все, что я знаю на русском языке. Польза его огромна (В. Шаламов, июнь 1965 года)[1873].
Даже явно предвзятая Л. Чуковская и та, пусть сквозь зубы, признала: «Сильная книга. Местами дорастает до прозы; на ¾ — небрежно, недоработано, как она сама. И умно, как она сама» (21 августа 1965 года)[1874].
