Жизнь М. овеяна легендами. Что будто бы за рекомендацией в Литературный институт он, недавний фронтовик, поздней ночью пришел на дачу к Пастернаку, и тот, послушав стихи, уложил его спать («Алексей Яковлевич рассказывал, что он впервые в жизни спал на белых простынях»), а наутро отдал ему запечатанное письмо, где было сказано: «Слушал Алексея Маркова, стихи мне не понравились, но мне кажется, я присутствовал при рождении большого русского поэта».
Что будто бы еще студентом он придумал сюжет о смерти матери Сталина, на похороны которой вождя не отпускают государственные дела, и Сталин, прочитав рукопись, сделал одну пометку синим карандашом — «Поэму сжечь», а другую красным — «Автора пригреть».
Что в октябре 1958 года он будто бы отказался выступить на собрании, клеймящем Пастернака, за что на несколько лет был отлучен от печати.
И что, наконец, в 1968-м он, возмутившись силовым подавлением «пражской весны», то ли в письме, то ли, по другой версии, в инскрипте на одной из своих книг заявил: «Что касается Чехословакии, то впервые за тысячелетнее существование России мне стыдно, что я русский! Волосы на голове шевелятся», — и снова будто бы был надолго отлучен от печати.
Подтверждения в документах или хотя бы в свидетельствах со стороны ни одна из этих чудесных историй не имеет. Известно лишь, что М. действительно окончил Литературный институт в 1951 году, и, после публикации поэмы «Вышки в море» у А. Твардовского в «Новом мире» (1952. № 1), книги его выходили без каких бы то ни было перебоев.
Однако такова уж была натура М., его, — как он про себя сказал, — «мятущийся, неприкаянный» норов, что любые легенды выглядели если и не достоверными, то допустимыми. И вероятный исток этого норова — в детстве, когда в 1932 году во время чудовищного голода мать из Ставрополья отправила мальчишку в сравнительно сытый Дагестан, где его, — как на склоне дней вспоминал сам М., — окрестная шпана травила только за то, что он русский. «Ребенок многого не понимает в окружающей действительности, но я твердо знал одно: славянин унижен, оскорблен, растоптано его достоинство и даже язык. Проснулось чувство обиды и любви к поруганным предкам»[1885].
И это чувство оскорбленного национального достоинства держалось десятилетиями, найдя отражение как в обширных поэмах М. о русской славе «Михайло Ломоносов», «Ермак», «Пугачев», «Кондратий Рылеев», иных многих, так и в его гражданском поведении, не всегда, рискнем предположить, осмотрительном.
Ну вот стоило ли ему в ноябре 1956 года вслед за Е. Вучетичем, М. Бубенновым, С. Бабаевским, Ф. Панферовым, М. Царевым, А. Лактионовым подписывать письмо 24-х «деятелей социалистической культуры» в Президиум ЦК КПСС, призывающее сурово покарать «остатки разгромленных в свое время партией различных мелкобуржуазных, формалистических группировок и течений», которые «пытаются здоровую дискуссию о путях ликвидации последствий культа личности на фронте культурного строительства превратить в демагогическую политическую демонстрацию против самих основ ленинской политики партии в области литературы и искусств»?[1886]
И стоило ли — напомним наиболее известный пример — после публикации «Бабьего Яра» Е. Евтушенко в «Литературной газете» (19 сентября 1961 года) тотчас же срываться, помещая в «Литературе и жизни» (24 сентября) «Мой ответ»:
Скандал, как все знают, разразился неслыханный. Редакциям обеих газет строго указали, но больше всего, по правде говоря, пострадал именно М. Ведь — несмотря на то, что в «Моем ответе» никаких антиеврейских выпадов не было и претензии предъявлялись исключительно Евтушенко, якобы отрекшемуся от своей «русскости», — к М. навсегда пристал ярлык черносотенца и антисемита.
Вряд ли основательный. Во всяком случае, — свидетельствует в блогосфере протоиерей В. Вигилянский, — «за время моего житья бок о бок с ним на протяжении нескольких лет я никогда не слышал от него высказываний, подтверждающих этот миф».
Но мифы живучи. Тем более что М. и в дальнейшем позволял себе поступки, для его репутации рискованные. Например, в «Открытом письме поэтам-дебютантам» (Наш современник. 1964. № 9) резко разбранил 12 строк — единственную прижизненную публикацию Л. Губанова (Юность. 1964. № 6). Или уже в 1970-е — первой половине 1980-х изредка участвовал в заседаниях Русского клуба и его литературных вечерах. Да мало ли!..
