Тяготы и горести те же, что у всех. В незабываемом 1937-м ее брата, офицера царской армии, расстреливают, а саму Н. вместе с матерью З. Д. Параскевой-Борисовой на год бросают в застенок. Несчастья преследуют ее и дальше: призванный в армию, старший сын Владимир погибает в бою под польским Щецином в 1945-м, а средний сын Борис становится жертвой несчастного случая в 1946-м. Да и в деловой карьере Н. не все, мягко говоря, ровно: после эвакуации она, — как рассказывает Г. Богуславский, — возвращается на «очень ответственную и очень заметную должность председателя Ленинградского отделения Литературного фонда: дома отдыха, санатории, больницы, гостиницы, все, что было связано с бытом писателей, было в руках Зои Александровны»[2067], и в меру своих возможностей помогает М. Зощенко, А. Ахматовой, Б. Эйхенбауму, другим пострадавшим от партийной политики в области литературы и искусства.
Должность, впрочем, с высокими рисками, и в 1948 году Н. вновь арестовывают — то ли, согласно одной версии, в связи с бушевавшим в то время «ленинградским делом», то ли, согласно другой, по доносу о финансовых злоупотреблениях в Литфонде. Донос, судя по всему, оказался ложным, так что вскоре ее освобождают, дают возможность устроиться на редакторскую работу в местное отделение издательства «Искусство» и мирно воспитывать последнего сына Мишу, который, обнаружив недюжинные актерские задатки, вскоре запросился в Москву.
Уезжать и Н., и ее мужу из обжитой и легендарной «писательской надстройки» в доме 9 по каналу Грибоедова было, надо думать, непросто. Но родительский долг свят, поэтому уехали же и первые московские месяцы мыкались по съемным комнатам. Потом, правда, и своя квартира появилась, и дела у Миши в Школе-студии МХАТ пошли на лад, и у Н. в жизни наступил ее звездный час.
Еще один из серапионов — «брат-алхимик» В. Каверин — позвал ее на единственное штатное место в редакции затевавшегося в 1955 году кооперативного альманаха «Литературная Москва». И инициаторы, и авторы один другого блестящее, и идеи подают одна другой ярче, но кто-то же должен следить, чтобы эти идеи воплощались. Вот Н. и следила — вела делопроизводство, сговаривалась с писателями и типографией, выдерживала рабочий график, и сама много редактировала — в частности, булгаковскую «Жизнь господина де Мольера», публикация которой ожидалась в третьем, так и не вышедшем в свет выпуске альманаха.
Должность, заметят, техническая, и не она, а Э. Казакевич, М. Алигер, В. Каверин, другие знаменитые писатели отвечали и за идеологию альманаха, и за его художественный уровень. Все так, но именно Н., по-прежнему поражавшая, — как рассказывают, — своей «необыкновенной красотой»[2068] и необыкновенным дружелюбием, стала музой или — ау, братья-серапионы! — «сестрой-хозяйкой» всего удивительного по тем временам проекта, что и подтверждается материалами, которые отложились теперь в ее фонде (№ 2533) в Российском государственном архиве литературы и искусства.
С единицами хранения в этом фонде еще работать и работать. А пока скажем, что после разгрома «Литературной Москвы» сама Н. на покой, как возраст вроде бы предписывал, отнюдь не ушла. Стала в 1957 году заведовать редакцией новорожденного журнала «Вопросы литературы», и Е. Кацева, проработавшая там 30 лет, с удовольствием вспоминает Н. —
зажигательно деятельную не только в работе, но и в организации спонтанных посиделок, для которых с большой охотой предоставляла свою однокомнатную квартиру, куда часто вваливались после спектакля актеры молодого «Современника» во главе с Олегом Ефремовым. <…> В жизни она изведала все, что можно было изведать в наше богатое на трагедии время, но жизне- и дружелюбия не утратила, равно как и юмора. Чего стоит, например, ее шутка по поводу своей телефонной книжечки, состоявшей, по ее словам, из двух букв: «Родственники на Р., любовники на Л.»[2069].
Но это всё шутки — впрочем, выразительные. В памяти же литературы остались и составленные Н. сборники «Мы знали Евгения Шварца» (1966, совместно с Л. Рахмановым), «Пушкин и его современники» Ю. Тынянова (1969, совместно с В. Кавериным). И остался след, — приведем удачный эпитет Т. Бек, — «феерической» женщины, которая ничего, собственно, не написала, но более полувека небесполезно прожила в литературе и литературой.
