Документальных и вообще сколько-нибудь достоверных подтверждений у этой молвы нет. Только слухи[2094], но они оказались удивительно устойчивыми, и Г. Свирский десятилетия спустя вспоминает, как «при появлении величественного Льва Никулина все немедля переходили на проблемы спорта и гастрономии»[2095].
Но слухи слухами, репутация доносчика репутацией, а жизнь преуспевающего литератора продолжалась. В годы войны Н. в роли корреспондента неоднократно бывал на фронте, после войны, по идеологической моде тех лет, много писал о патриотах — людях русского искусства, в 1950-м выпустил исторический роман «России верные сыны» (Сталинская премия 3-й степени за 1951–1952 годы), затем уже социально-психологическую сагу «Московские зори» (1954–1957), стал бессменным членом редколлегий журналов «Иностранная литература» и «Москва».
А главное — уже в 1950-е годы к нему вновь вернулись заграничные командировки и выезды на лечение, прежде всего в Париж, и опять затяжные, многомесячные, с неплохим, как можно предположить, валютным обеспечением. Причем вряд ли он только, — как предполагает А. Гладков, — «исполнял функции информатора за пребывающими за границей нашими писателями»[2096]. Важнее, — как рассказывает его дочь, — что «каждый раз, выезжая за рубеж, отец имеет поручения культурного и политического характера от начальников в Иностранной комиссии и от партии. Это его не угнетает. Он считает это достойной платой за глоток свободы»[2097]. Что за поручения и что Н. писал в своих отчетах, тогда обязательных? Ответа и тут нет, но известно, что он принимал участие в хлопотах по возвращению на родину бунинского архива, встречался — только ли по собственной инициативе? — не с одними лишь писателями и художниками-эмигрантами, но и с недобитыми белогвардейцами, с беглыми троцкистами, а им, — по свидетельству Б. Суварина, — «было безразлично, сдавал ли Никулин по возвращении отчеты о наших встречах, — нам нечего было скрывать, но и он ничего интересного нам рассказать не мог»[2098].
Зато в Москве рассказчиком Н. слыл непревзойденным и был, при всей своей, казалось бы, «нерукопожатности», принят в лучших домах; например, — как сообщает М. Ардов, — «был одним из завсегдатаев Ордынки»[2099], когда там гостила А. Ахматова. И этой «двойственности его лика»[2100] не мешала ни устойчивая репутация «стукача-надомника»[2101], о которой говорит и М. Ардов, ни доброхотная готовность Н. при всяком случае бдеть и недопущать. Так, — по записи Н. Мандельштам от 28 июня 1964 года, —
Никулин на редколлегии «Москвы» требовал, чтобы сняли стихи О. М., петербургского империалиста. Женя[2102] возразила, что пора прекратить приклеивание ярлыков. Никулин не настаивал. Это всплески прошлой эпохи[2103].
Вернемся, однако же, к собственно литературе. Написано Н. многое, и написано, если перечитывать, по одному принципу: «побольше листов» (А. Кондратович)[2104] или, — как напоминает Н. Мандельштам, — «любимое изречение Никулина: „Мы не Достоевские, нам лишь бы деньги…“»[2105]. Это можно сказать и о детективном романе «Трус» (1961), и о биографическом очерке «Тухачевский» (1963), да и о самом, пожалуй, знаменитом произведении Н. — романе «Мертвая зыбь» (1965), где по материалам спецслужб рассказывается о том, как доблестные чекисты предотвратили монархический путч в Советской России.
Но как рассказывается? Вот начальные строки романа:
Бушевали свирепые штормы гражданской войны; казалось, волны захлестывали советский корабль, но Ленин, во главе партии большевиков, вел его твердой рукой, и корабль шел вперед по неизведанному курсу. Наконец штормы стихли, однако стихия не угомонилась. Еще долго мертвая зыбь расшатывала скрепы судна, но по-прежнему Кормчий стоял у руля и вел корабль к мерцающему во мгле алому огню маяка, к заветной пристани, к социализму.
Соч.: Годы нашей жизни. М.: Моск. рабочий, 1966; Мертвая зыбь. М.: Вече, 2008; России верные сыны. М.: Вече, 2009.
Лит.:
