От нее, беспартийной, никто ведь этого не требовал, как требовали, например, от Б. Слуцкого. И вряд ли причиной были, как у многих, рудиментарный страх или карьерные побуждения. Нет, Н. и тут была в ладу с собственной совестью. Сначала на заседании писательского руководства 27 октября назвав Пастернака «власовцем»[2074]. Затем 31 октября на общемосковском писательском собрании потребовав «не только исключить его из Союза, но просить правительство сделать так, чтобы этот человек не носил высокого звания советского гражданина»[2075]. И наконец уже в ноябре, когда страсти начинали вроде бы стихать, обратившись к Пастернаку с двумя подряд личными письмами, никак не предназначенными ни для печати, ни для отчета перед инстанциями.
Я, — пишет Н. в первом письме аж на 12 страницах, — любила раньше ваши стихи, но я не понимаю, как можно «принять премию из рук врага». И дальше, дальше, уже захлебываясь от ярости:
Слезы соленые лить над вами? Пулю загнать в затылок предателю? Я женщина, много видевшая горя, не злая и не жестокая, но такое предательство… Рука не дрогнула бы… Вам пишет не писательница… Вам пишет женщина, у которой муж был расстрелян в 37 году и отец сослан тогда же… и у которой одна цель в жизни — служить всей душой, всеми силами делу коммунизма и своему народу. Это не слова. Это в сердце[2076].
Рука не дрогнула бы… И Пастернак, посоветовав: «Все же я на Вашем месте несколько сбавил бы тону», — в первой же фразе ответного письма Н. поблагодарил. За что? «За искренность»[2077], конечно, в которую нам сейчас так трудно поверить и которую совсем уже невозможно принять.
Но так было. Тяжело страдая в свои последние годы от неизлечимой болезни, никакого участия в общественной жизни Н. уже не принимала. А работать продолжала. На этот раз над романом «Сильное взаимодействие» — о физиках, о научном прогрессе, вышедшем к началу 1960-х на роль главной темы дня и понятом ею, вероятно, опять-таки как социальный заказ.
Что же осталось, кроме черновиков этого романа?[2078] Памятник работы Э. Неизвестного на Новодевичьем кладбище. И как бы между делом написанный в дачном заточении поэтический дневник в прозе «Наш сад» (М., 1963), который вместе с несколькими рассказами разных лет, в отличие от романов, можно перечитывать и сегодня.
Соч.: Стихи. М.: Сов. писатель, 1984; Собр. соч.: В 3 т. М.: Худож. лит., 1987–1988; Завещание. Томск, 1990.
Лит.:
Отвоевав, как и все, Н. закончил истфак МГУ и сразу же пошел по линии молодежной печати: инструктор в соответствующем секторе ЦК ВЛКСМ, пять лет заместителем главного редактора журнала «Вокруг света», еще пять в журнале «Смена», сначала заместителем главного, а потом главным редактором.
Его и не запомнил бы никто, не получи Н. в марте 1963 года предложение возглавить «Молодую гвардию» — журнал тоже, конечно, комсомольский, но все же литературный, к тому времени потерявшийся, правда, на фоне остальных ежемесячников и, в особенности, на фоне ножевого конфликта между «Новым миром» А. Твардовского и «Октябрем» Вс. Кочетова. Надо было определяться, и Н., неожиданно оказавшийся амбициозным, сделал шаг в сторону от идейных схваток, так что первые два года, — как вспоминает Вл. Турбин, —
это был журнал-умница, яркий и пестрый, как… весенний букет. Уж иного сравнения не подберу, пусть: букет. Не парадный букет и не ритуальный, а как бы сам собой сложившийся. Позиция журнала была по-хорошему вызывающей: противостояла она всякой литературной предвзятости, доктринерству. Не было «наших» и каких-то «не наших», было братство молодых литераторов, поглощенных делом. И пусть даже это было какой-то игрой в братство, хорошо и то, что играли именно в литературное братство…
