Соч.: Мы жили в Москве. 1956–1980 / В соавт. с Л. Копелевым. М.: Книга, 1990; Мы жили в Кельне / В соавт. с Л. Копелевым. М.: Фортуна Лимитед, 1993; Воспоминания о непрошедшем времени. М.: Слово, 1993; Двери открываются медленно. М.: Независимая газета, 1994; «Родину не выбирают…»: Из дневников и писем 1964–1968 годов // Знамя. 2018. № 9; «До нового XX съезда мы не доживем»: Из дневников 1969–1980 годов // Знамя. 2019. № 7.
Лит.:
О. остался в истории литературы, прежде всего, героем писательского фольклора. Будто бы, обживая свою комнату в Доме творчества «Малеевка», он прикнопил к стене расписание на каждый день: 7 часов — подъем, чистка зубов и обуви; 7.30 — завтрак, прогулка; с 8 до 12 — творчество; с 12 до часу дня — мысли; час дня — обед… и так далее[2210].
И будто бы, выйдя на крылечко там же, в Малеевке, гордо сказал: «Написал подряд 21 стихотворение о любви. Закрыл тему!»
Обе истории скорее всего вымышлены. Но вот привязались же! А ведь жизнь была прожита долгая, и вместилось в нее многое. И то, что регулярно печатать свои стихи О. начал еще в 1934 году. И то, что прошел всю войну — сначала ополченцем, потом в редакции армейской газеты «На врага» и в должности начальника дивизионного клуба. И то, что на его слова писали песни И. Дунаевский, А. Хачатурян, В. Мурадели, М. Блантер, М. Фрадкин, Н. Богословский, Б. Александров, С. Туликов, Д. Тухманов, В. Шаинский… И то, что некоторые из них поются до сих пор — ну, например, «В путь-дорожку дальнюю», «Потолок ледяной, дверь скрипучая…» или «Песня остается с человеком».
Но сколько ни тверди, что заслуги О. перед советской поэзией были отмечены орденами и Государственной премией РСФСР имени М. Горького (1984) и что он, помимо всего прочего, с 1969 по 1988 год возглавлял Федерацию тенниса РСФСР, все равно — назовешь это имя, и кто-нибудь непременно вспомнит: а, закрыл, мол, тему…
Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Худож. лит., 1985.
То, что О. из дворян, род которых восходит к XVI веку, в молодости приходилось скрывать. И, выстраивая более правильную биографию, то есть побывав после 8-го класса токарем на чугунолитейном заводе и начав в 1930 году печататься в «Комсомольской правде», в 1932-м он вынужден был все-таки спрятаться на Кольском полуострове: строил Хибиногорск, работал на местной апатитовой фабрике, был директором клуба горняков, а после разъездным корреспондентом газеты «Кировский рабочий».
Доносы его и там, конечно, достали, так что О. исключили из комсомола, а из газеты уволили. На чем жизнь, впрочем, не кончилась. Вернувшись в Москву, он три года отучился в Литературном институте (1936–1939), печататься продолжил, а самое, как оказалось, главное — у него пошли песни, и одна из них — незадолго до того написанная «В бой за Родину» — звучала, как рассказывают, из репродукторов на призывных пунктах в начале Великой Отечественной войны.
Самого О. по слабости зрения в действующую армию не взяли, и он, как многие литераторы, эвакуировался в Елабугу, вступил там в 1941 году (по рекомендации, в частности, Б. Пастернака) в Союз писателей, в 1944-м, уже по совсем другим рекомендациям, стал членом ВКП(б). И на фронте бывал, случалось, но, — как он сказал в стихах, — «полузрячим посланцем из тыла»: выступал перед бойцами, писал корреспонденции, а самое главное, повторимся, писал песни. Встречались они хорошо, а «Дороги», созданные с композитором А. Новиковым вроде бы по заказу Ансамбля песни и пляски НКВД осенью 1945 года, и вовсе стали хитом на все советские десятилетия.
Жизнь оказалась, можно сказать, райской: книга за книгой, концерт за концертом, гонорары и авторские отчисления, признание как широких народных масс, так и начальства, увенчавшееся Сталинской премией 1-й степени (1950). Надо было лишь вести себя правильно, и О. не сплоховал ни разу. Во всяком случае, в годы истребления космополитов в закоперщики не вырывался, но, член партбюро ССП, все задания власти выполнял беспрекословно: известно, например, что в марте 1949 года он был главным обвинителем при исключении критика Ф. Левина из партии и в изгнании поэта К. Левина из студентов Литинститута активное участие принял тоже[2211].
Законопослушность О. еще раз пригодилась 31 октября 1958 года, когда он вышел на сцену Дома кино и произнес:
