Скандал разразился там, где его не ожидали. Е. Эткинд в развернутом предисловии к двухтомнику «Мастера русского стихотворного перевода» (1968) упомянул, что «в известный период, особенно между XVII и XX съездами, русские поэты, лишенные возможности выразить себя до конца в оригинальном творчестве, разговаривали с читателем языком Гёте, Орбелиани, Шекспира и Гюго». И одной этой фразы было достаточно, чтобы уже отпечатанный 25-тысячный тираж первого тома был уничтожен и 22 октября 1968 года бюро Ленинградского обкома КПСС отстранило от обязанностей главного редактора издательства М. Смирнова и заведующую редакцией И. Исакович.
В протокол занесли и мнение о «нецелесообразности дальнейшего пребывания на посту главного редактора „Библиотеки поэта“ т. Орлова В. Н.» Так что секретариат правления СП СССР, которому была подведомственна серия, тут же взял под козырек, и О. с должности сняли тоже. Однако, — рассказывает в дневнике П. Антокольский, — этому решению настолько энергично воспротивились А. Сурков, К. Симонов, А. Твардовский, что оно было отменено, уволен только Б. Егоров, заместитель главного редактора, а О. еще на полтора года остался в редакции[2195].
Летом 1970 года его, впрочем, все равно убрали[2196], но уже втихую, и лютую обиду О. затаил. Не на партию, естественно, а на автора злополучной фразы. И, приняв 25 апреля 1974 года посильное участие в исключении Е. Эткинда из Союза писателей, даже воскликнул: «Случай с „Библиотекой поэта“ — ведь он взорвал большое культурное дело!»[2197].
Что было с О. дальше? Работа уже не при чинах, но все равно в статусе безоговорочно главного блоковеда в стране. И это тоже было обеспечено соблюдением правил, не им установленных, но им принятых.
Знающий, любящий поэзию, эстетствующий в душе Владимир Николаевич был достаточно циничным советским чиновником, готовым на компромиссы и на печатное очернение деятелей Серебряного века ради противопоставления им и публикации произведений обожаемого А. Блока, —
заметил Б. Егоров[2198].
Вот и «Гамаюн» (1978), главная книга О. о Блоке, такова. Бескомпромиссная Л. Чуковская ее разнесла в клочья, тогда как Д. Самойлов, назвав это исследование «полубеллетристикой», все-таки заступился: «Я продолжаю считать, что „Гамаюн“ — хорошая и полезная популярная книга»[2199].
Возможно и так. Во всяком случае, уже после перестройки «Гамаюн» был дважды переиздан, и не исключено, что будет переиздаваться и дальше.
Соч.: Избр. работы: В 2 т. Л.: Худож. лит., 1982; Дым от костра: Стихи. Л.: Сов. писатель, 1988; Гамаюн: Жизнь Александра Блока. М.: Терра, 1997.
Лит.:
О. выпустила несколько книг об американской литературе (1962, 1967, 1971, 1975), роман о Джоне Брауне в серии «Пламенные революционеры» (1975), исследование, посвященное Герцену (1982), но в историю пробуждения мысли вошла прежде всего мемуарами. Или, еще вернее сказать, исповедью дочери века.
Ей было что вспомнить, в чем покаяться и от чего освободиться.
«Детство было розовым. Любящие родители, няня, отдельная комната и отсвет красных знамен»[2200]. Путь социализации, как у всех: «из пионеров в комсомол, из комсомола в партию — прямая протоптанная дорога», — так что, — говорит О., — «я никогда не была беспартийной»[2201]. Ифлийская юность (1935–1940) первой отличницы и первой активистки, когда качества друзей и недругов вымерялись под салютом всех вождей. Ответственная работа в ВОКСе (Всесоюзном обществе культурных связей с зарубежными странами) (1940–1947), где случалось и сослуживцев на собраниях топить[2202], и с великим трудом, уже даже получив агентурное имя «Мария», ускользать от стыдных обязанностей сексота[2203]. И аспирантура в ИМЛИ (1947–1951), где как раз в это время надо было добивать космополитов в параллель с работой над диссертацией «Образ коммуниста в американской литературе 1945–1950 годов».
Могла бы, кажется, в разум войти, когда — из-за пятого пункта в анкете соискательницы? — эта правильная диссертация в марте 1951 года была провалена и место преподавательницы удалось найти только в Таллинском пединституте. Так ведь нет же: как и раньше, «верила во все, вплоть до заговора „врачей-убийц“» и «горько оплакивала смерть Сталина»[2204].
И кто знает, как бы О. прожила последующие годы, не произнеси Хрущев тайный доклад на XX съезде и не сведи ее судьба уже навсегда с Л. Копелевым, совсем недавно вернувшимся после 9-летней отсидки в лагерях.
