Все то, что О. загоняла в подсознание, все те мучительные вопросы, страхи, несогласия, в которых она, член ВКП(б) с 1942 года, страшилась признаться самой себе, вырвались на поверхность. Только «с 1956 года, — вспоминает дочь своего века, — я начала понимать, что произошло с ними и с нами»[2205]. И, натура деятельная, она начинает действовать: на партийных собраниях в Союзе писателей поторапливает родной ЦК с реформами, а в редакции журнала «Иностранная литература», где с 1955 по 1961 год заведовала сначала отделом критики, потом информации, бьется за публикацию Э. Хемингуэя, А. де Сент-Экзюпери, В. Кёппена, других сомнительных классиков.
Она еще коммунистка и готова была бы идти за партией, но у партии на каждый шаг вперед приходится два шага назад, и логика высвобождающейся мысли сдвигает О. к тому, что позднее назовут «еврокоммунизмом» или «социализмом с человеческим лицом».
И Копелевы — уже, конечно и только так, Копелевы, — умеющие «по-настоящему отправлять один из самых великих и прекрасных культов — культ дружбы»[2206], не в одиночку проходят этот путь. Квартиры у них меняются, но в каждой собираются единомышленники — вчерашние зека и правоверные еще вчера писатели, а со временем и иностранцы — от Г. Бёлля до западных славистов, переводчиков и журналистов. Здесь инкубатор будущего диссидентства, и отсюда, хлопотами, в частности, О., к всемирной славе выходит рассказ А. Солженицына «Один день Ивана Денисовича».
Важно отметить, что сектой фрондеров этот круг отнюдь не назовешь. Кто-то действительно подчиняет свою жизнь борьбе с правящим режимом, а кто-то в этой борьбе впрямую не участвует. И еще важно отметить, что, — процитируем послесловие к книге «Мы жили в Москве», —
восхищаясь мужеством профессиональных тираноборцев, Орлова и Копелев с неизменным пониманием, с неизменной благодарностью говорят и о тех, кто не вышел на площадь, не бросил прямого вызова властям, не подвергался в силу этого репрессиям, а служил делу свободы и делу культуры
Каждый выбирает по себе, и Копелевы, стремительно пройдя еще в 1960-е годы путь от еврокоммунизма к антикоммунизму, выбрали открытое противостояние: письма протеста, распространение сам- и тамиздата в особо крупных объемах, публичные заявления, интервью западным средствам массовой информации. Ну и получили, конечно: запрет на чтение лекций и публикации в официальной печати, исключение из партии и Союза писателей, все более настойчивое подталкивание к эмиграции.
«Я, — рассказывает О., — не хотела никуда уезжать, ни на минуту не испытывала такого желания», но
после того как нам разбили окна, когда повторялись угрозы и проклятия по телефону, когда начали вызывать в КГБ наших друзей и знакомых, после высылки Сахарова и статьи в «Советской России» «Иуда в маске Дон-Кихота» (5 февраля 1980 г.), в которой нашу квартиру назвали «вражеским гнездом», наши родные и друзья настаивали, что мы должны уехать…[2208]
И они — по приглашению Г. Бёлля и для чтения лекций в ФРГ — 12 ноября 1980 года уехали, с тем чтобы ровно через два месяца, 12 января 1981 года прочесть указ о лишении их советского гражданства «за действия, порочащие высокое звание гражданина СССР».
Началась новая жизнь, для которой Копелев был будто создан — выпускал книги, преподавал, вел знаменитый Вуппертальский проект, а О., тоже нередко выступая перед публикой, в первую очередь сосредоточилась на работе за письменным столом — обратилась к немецким читателям с разъясняющей брошюрой «Двери открываются медленно» (1984), дописала для соотечественников мемуары «Воспоминания о непрошедшем времени» (1983) и, вместе с мужем, «Мы жили в Москве» (1987–1989), «Мы жили в Кельне» (2003).
Те самые книги, которые и сейчас неплохо бы каждому прочесть, чтобы понять, как изживаются иллюзии и мысль становится свободной.
