Вот и скажите после этого — каков Панферов? —
И не каждому дано, вернувшись в 1957 году после трехлетней (и глупейшей, добавим) опалы[2245] в свой журнал, попытаться сделать его органом «консолидации литературных сил», уже тогда раздробленных на прогрессистов-«фрондеров» и сталинистов-«гужеедов». Так что надежды гужеедов («<…> Панферов опять стал во главе „Октября“ — это положительно: хоть один русский журнал будет», — 17 августа прокомментировал эту новость И. Шевцов в письме С. Сергееву-Ценскому[2246]) не сбылись. И хотя, конечно, в журнале у П. по-прежнему продолжали печататься органически родственные ему С. Бабаевский, А. Первенцев, Г. Коновалов, главный редактор — то ли сделав усилие над собою, то ли из интереса ко всему живому — открыл двери и для К. Паустовского, В. Пановой, Э. Казакевича, Ю. Казакова, даже для Е. Евтушенко и Б. Ахмадулиной.
Конечно, соседство Бабаевского и Ахмадулиной на одних страницах, как и вообще консолидация по-панферовски, у сегодняшнего читателя вызовет лишь недоуменную улыбку и снисходительно-иронического отношения к писаниям самого Федора Ивановича отнюдь не поправит.
Однако, проходя по улицам П. в Москве, Волгограде и Донецке или проплывая по Волге и Каме на теплоходе «Ф. И. Панферов», почему бы нам иногда не вспоминать и это?
Соч.: Собр. соч.: В 6 т. М.: Правда, 1986; Бруски: В 2 т. М.: Вече, 2012; Волга — матушка река: В 2 т. М.: Вече, 2018.
Лит.: Федор Панферов: Воспоминания друзей. М.: Сов. писатель, 1977;
Дважды контуженный и тяжело раненный в годы войны, П. закончил Калужский учительский институт (1949) и Высшую партийную школу (1953). Был журналистом, возглавлял областную комсомольскую газету «Молодой ленинец», работал на заводе, затем в Калужском издательстве. И всю жизнь писал стихи, так что уже после выхода первых книг «Теплынь» (1958) и «Лирическое наступление» (1960) критики уверенно заговорили и о несомненности его поэтического дарования, и об устойчивости его нравственной позиции.
Эту репутацию подтвердили и позднейшие публикации поэта, многие из которых либо с трудом проходили сквозь цензурное сито, либо на десятилетия застревали в этом сите. Однако — так бывает в истории литературы, — называя имя П., исследователи Оттепели чаще вспоминают не его книги (очень, повторимся, достойные), но альманах «Тарусские страницы» (Калуга, 1961), одним из инициаторов и членом редколлегии которого он был.
И дело здесь сладилось почти случайно. На даче, которую Б. Балтер снимал в Тарусе, в июле 1960 года состоялся знаменательный разговор К. Паустовского с П. и прозаиком В. Кобликовым, работавшими редакторами в Калужском книжном издательстве.
Перебивая один другого, они, — рассказывает Г. Корнилова, — поведали нам новость: у них в издательстве сняли тираж Марка Твена. Осталась неиспользованная бумага…
— И мы решили… — продолжал Кобликов.
— Мы подумали, — подхватил Панченко, — что нужно немедленно издать вашу книгу, Константин Георгиевич!
Паустовский с минуту молчал. Потом, легко хлопнув ладонью по столешнице, очень решительно объявил:
— Нет! Мы издадим другую книгу! Сборник прозы и стихов молодых авторов! Ведь практически он у меня уже собран…[2247]
Работа над альманахом шла быстро, весело, что называется, обща. И не без хитростей, конечно. Так, в ответ на начальственное распоряжение «дать очерки о наших маяках — о тружениках-тарусянах»[2248], три требуемых очерка написала не кто-нибудь, а Н. Мандельштам (под прозрачным псевдонимом Н. Яковлева), и еще два предложила Ф. Вигдорова. И более того.
