Так что жизнь продолжилась. Академические труды все чаще чередовались со сборниками фельетонов, и, — задается вопросом М. Туровская, — так до конца и не ясно, «что было его главным делом?» И сама же себе отвечает: «Быть человеком общества. <…> Если представить себе все эти годы без твоего отца, они были бы намного скучнее <…> а если бы не было его книжек о Чехове, ничего бы не произошло»[2262].
Сказано, возможно, и чересчур резко. Однако не случайно же книгу, спустя десятилетия выпущенную в честь П. его сыном, назвали именно так: Homo ludens. То есть человек играющий.
Соч.: Музыка играет так весело… М.: Сов. писатель, 1990; Тайна сия… Любовь у Чехова. М.: Б. С. Г.-Пресс, 2002; Несмотря ни на что. От Чехова до наших дней: Анекдоты, истории и смешные случаи. М.: Аграф, 2002.
Лит.: Зиновий Паперный: Homo ludens. М.: Новое лит. обозрение, 2019.
Ощущение, что Оттепель неотвратима, возникло у П. задолго до смерти тирана — еще в 1945 году, когда на свет появились первые страницы романа, договор на публикацию которого 23 января 1947 года был заключен с «Новым миром», но вскоре расторгнут. Под благовидным пока предлогом, что текст действительно не был представлен в срок, но, еще вероятнее, потому что весной 1947 года, — как рассказывает Э. Герштейн, — к нему «в редколлегии журнала уже установилось отрицательное отношение»[2263], и, — сошлемся на свидетельство Л. Чуковской, — заместитель главного редактора А. Кривицкий публично называл роман «контрреволюционным»[2264].
Чтобы вернуть аванс, П. пришлось, как обычно, приналечь на переводы, но работу над романом он продолжил. И продолжил начатые еще 3 августа 1946 года его открытые чтения — как на переделкинской даче, так и во всех домах, где П. хотели и готовы были слушать. А с лета 1948 года он так и вовсе с неслыханной дерзостью запустил роман в свободное распространение — машинописные копии сначала только первой части, потом и последующих пошли к О. Фрейденберг, А. Ахматовой и С. Спасскому в Ленинград, А. Эфрон в ссылку, сестрам и всему «узкому кругу интересующихся»[2265] в Англию…
И так год за годом. Машинистки трудились без устали, текст в десятках, а возможно и в сотнях экземплярах курсировал по стране, достигая Чистополя, Новосибирска, Киргизии, а в Москве его прочли, кажется, все знакомцы П., их родственники, друзья, соседи, однокашники, сослуживцы[2266]. И если это не первый у нас самиздат, то что же?
Рассчитывал ли автор на публикацию на родине? Похоже, что роман и его переменил: мечты о жизни «заодно с правопорядком» остались в прошлом, и, — по словам И. Берлина, встречавшегося с П. летом 1956 года, тогда «его отчуждение от политического режима, господствовавшего в его стране, было полным и бескомпромиссным»[2267]. А значит:
Ты мне верь, —
Тем не менее надо было попробовать. И он попробовал — то ли (здесь сообщения мемуаристов разнятся) ранней весной, то ли в апреле, то ли только уже летом 1956 года «Доктор Живаго», в нарушение общепринятых правил литературного этикета, был одновременно (или почти одновременно) предложен сразу нескольким советским публикаторам: журналам «Новый мир» и «Знамя»[2269], сборнику «Литературная Москва», затевавшемуся тогда же кооперативному издательству «Современник», а позднее и Гослитиздату.
Из «Знамени» и «Литературной Москвы» рукопись вернули тотчас же, а в «Новом мире» мешкали[2270]. Не очень, правда, долго, но П., догадываясь, каким будет ответ, ждать не стал. Уже весною 1956-го он обсуждает возможность публикации романа за рубежом с итальянским славистом Э. Ло-Гатто, предлагает чехам издать не однотомник его стихов, как они намеревались, а «Доктора Живаго», передает рукопись польскому поэту и издателю З. Федецкому, обдумывает возможность отправки рукописи за границу с Р. Якобсоном. И наконец 20 мая со словами: «Теперь вы приглашены на мою казнь»[2271], — вручает «объемистый пакет» с рукописью С. Д’Анджело, посланцу миланского издателя-коммуниста Дж. Фельтринелли.
