И там скверный вообще-то оратор, но, — как вспоминает учившийся у него Д. Самойлов, — «истинный проповедник», который «в старину <…> стал бы знаменитым раввином где-нибудь на хасидской Украине, святым и предметом поклонения»[2304], мгновенно стал кумиром студенческой молодежи. По-другому и быть не могло, так как, — говорит еще один ифлиец Г. Померанц, — П. «мыслил на кафедре. Это сразу бросалось в глаза. Он искал и находил слово, иногда с трудом, с огромным напряжением, и напряжение немедленно передавалось»[2305]. «Этого, — по мнению Г. Померанца, — не могла заменить никакая книга. На твоих глазах рождается мысль, факты обнажают свою логику, свой внутренний смысл. Перед тобой не мешок с книгами, а личность, захватывающая своей жаждой точного, окончательного слова»[2306].
Леонид Ефимович, —
Но тут война. Как и многие, в октябре 1941-го П. записался добровольцем в народное ополчение, но, защищая Москву, повоевал недолго. Был в феврале 1942-го, согласно правительственному распоряжению о возвращении научных работников, служивших рядовыми, отозван в МГУ, читал по совместительству лекции в Ярославле и Загорске, в Военном институте иностранных языков. И вновь блистал как с кафедры, так и в приватных разговорах, вновь, оценим это в лексике того времени, распускал язык, за что ему ставили в вину «низкопоклонство перед Западом», чинили всяческие препоны, но из университета все-таки не увольняли.
Вплоть до 2 июня 1951-го, когда П. был арестован и, в течение 52 суток пройдя следствие, по классической статье 58.10, ч. 1 приговорен к 10 годам ИТЛ с последующей пожизненной ссылкой «в отдаленные районы Сибири».
Доносчик известен — это Яков Эльсберг, который, — по словам Л. Лунгиной, —
вдруг прикипел к Пинскому. Он, как и Леонид Ефимович, читал в университете лекции, преподавал теорию литературы. После лекций не уходил, ждал часами Леню, чтобы проводить домой, чтобы с ним походить-поговорить. А разговаривать с Эльсбергом было интересно, потому что это был человек широко мыслящий. И я все говорила: Леня, эти прогулки к добру не приведут. Он отвечал: глупости, я с ним уже почти год разговариваю, я уже ему наговорил такого, что меня десять раз бы посадили. Все это чепуха. Все это страхи.
Но, как выяснилось, Леня ошибался. Когда он вернулся в самом начале 55-го года, то рассказал нам, что это был именно Эльсберг. Что Эльсберг, оказывается, после каждой беседы с ним не ленился садиться за письменный стол и подробно излагать, о чем шла речь. И получился довольно объемистый материал[2308].
Вернулся П. в Москву только, — поправим Л. Лунгину, — в феврале 1956 года, в сентябре получил справку о реабилитации. Однако, — рассказывает в предисловии к посмертному изданию трудов П. «Ренессанс. Барокко. Просвещение» (М.: РГГУ, 2002) его вдова Е. Лысенко, —
в университет его не думали приглашать[2309], да и сам он, после всего пережитого, туда не стремился. <…> Надо было пересилить себя, отказаться от любимой деятельности лектора, учителя, ставшей второй (а может, и первой) натурой, и переключиться на другой вид работы. Естественно, литературной.
