В современной русской литературе Паустовский, бесспорно, занимает выдающееся место. Но он не является большим писателем, насколько я понимаю… Паустовский — писатель с большими заслугами, но также и с большими недостатками. Я не нахожу, что его заслуги могут перевесить недостатки настолько, чтобы можно было мотивировать присуждение ему Нобелевской премии[2288].
Жалко, но так. И жить П. оставалось совсем немного. И не всё, фантазер и выдумщик, он успел — мечтал, например, — как рассказывает Ст. Рассадин, —
завершить свой романно-мемуарный цикл книгой, также словно бы автобиографической, словно бы потому, что в ней была бы описана такая жизнь, которую «старик» <…> хотел прожить, да не прожил. Например, страстно мечтал встретиться с Блоком — не вышло[2289].
Но все-таки жизнь, если говорить в целом, удалась, как мало у кого в XX веке. И книги П. по-прежнему читают. Может быть, и не с тем энтузиазмом, как полвека назад, однако же читают.
Соч.: Собр. соч.: В 9 т. М.: Худож. лит., 1981–1986; Стальное колечко. М.: Речь, 2015; Мещерская сторона. М.: Дет. лит., 2016; Золотая роза. М.: АСТ, 2017; Теплый хлеб. М.: Малыш, 2018, 2022; Малое собр. соч. СПб.: Азбука, 2019, 2022; Повесть о жизни: В 2 т. СПб.: Азбука, 2023.
Лит.:
Выпускник факультета общественных наук МГУ (1922), П. дебютировал в критике «напостовской» статьей о Пастернаке, названной по-хулигански выразительно — «Вымышленная фигура» (1924)[2290]. А спустя год ударил уже и по Ахматовой, заявив, что «<…> новые живые люди остаются и останутся холодными и бессердечными к стенаниям женщины, запоздавшей родиться или не сумевшей вовремя умереть»[2291].
Ахматова его, естественно, так и не простила. А Пастернак рассердился, конечно, но, по своему обыкновению, отмахнулся, и ему в дальнейшем случалось с П. даже общаться — едва ли не вплоть до 31 октября 1958 года, когда, выступая на общемосковском собрании писателей, П. взялся за старое, заявив, что Пастернак «не только вымышленная, преувеличенная в художественном отношении фигура, но это и подлая фигура», а потому надо, мол, просить правительство выслать Пастернака из страны, «чтобы он не попал в предстоящую перепись населения»[2292].
Будь эта позиция последовательной, П. можно было бы, наверное, даже уважать — по крайней мере, за эстетический ригоризм. Так ведь нет же — когда отношение властей к Ахматовой вроде бы потеплело, он на сборник «Из шести книг» откликнулся в «Литературной газете» (10 июля 1940 года) прочувствованной рецензией «Читая Ахматову», где инвективы вдруг претворились в комплименты: она у него теперь уже «мастер», и «пишет по-прежнему хорошо. И даже лучше, чем раньше»[2293].
То же и с Пастернаком. Вознамерившись перейти из Пролеткульта в ЛЕФ, где Пастернак считался фигурой отнюдь не вымышленной, П. тут же пишет вполне почтительную по отношению к поэту статью «Новый Пастернак», причем печатает ее все в том же рапповском журнале «На литературном посту» (1927. № 2). И эти, как и многие другие, кульбиты перцовского вкуса заставляют предположить, что эпиграмма З. Паперного, при всей ее грубоватости, не так уж безосновательна:
Ну в самом-то деле. В ультрареволюционной молодости, — вспоминает П., —
во мне поселился дух отрицания прошлого <…> Для полной ясности скажу, что, отказавшись от отрицания культуры прошлого, я пришел бы в разлад с ощущением революции, с пафосом революции, который был для меня тогда пафосом разрушения старого[2295].
