И действительно, в 1920-е он работает по каким-то новаторским методикам в ЦИТе (Центральный институт труда) у А. Гастева, доказывает, что искусству при социализме суждено отмереть, а едва дух времени меняется, с тем же пылом говорит про необходимость учебы у классиков и про то, что культура как нельзя лучше служит общепролетарскому делу.
Ведет себя, словом, во всем исключительно правильно: готовит под своей редакцией книгу о Московском инструментальном заводе для горьковской «Истории заводов и фабрик» (1932), участвует как один из авторов в сборнике «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина» (1934). И даже слог у него, обычно вертлявый и, во всяком случае, нескучный, обретает величавую державную занудность, так что статьи и книги о Маяковском, какими П., собственно, и кормился весь остаток жизни, написаны, — по едкому замечанию А. Мацкина, — будто «просвещенным секретарем райкома»[2296].
Рассказывают, что Маяковский его при жизни не жаловал, вроде бы даже называл «навазелиненным помощником присяжного поверенного». Но времена после знаменитой резолюции про «лучшего, талантливейшего» склонились к канонизации, и П. в этом преуспел больше прочих, не колеблясь обнаружив «истоки великого новаторства Маяковского <…> не в „футуризме“, а в революции…»[2297]. Во всяком случае, при выдвижении на Сталинскую премию 1941 года его труды даже столкнулись с поэмой Н. Асеева «Маяковский начинается».
Победил Н. Асеев, но в 1951 году выдвижение было повторено, и опять незадача — возможно, не без воздействия Л. Брик, которая была так возмущена перцовскими рассуждениями о цельнометаллическом трибуне революции, что сочинила специальный памфлет «АнтиПерцов» для рассылки в ЦК, Институт мировой литературы, Союз писателей и прочие инстанции[2298].
Значит, не мытьем, так катаньем, и Государственную премию СССР за третье издание трехтомника «Маяковский. Жизнь и творчество» П., несмотря на отчаянное сопротивление на этот раз уже не Л. Брик, а ее врагов — руководителей Музея Маяковского[2299], в 1973 году все-таки получил. Можно было доживать свой век на покое и в полном почете — доктор филологических наук (1950), ведущий научный сотрудник ИМЛИ АН СССР, кавалер орденов Трудового Красного Знамени (1958) и «Знак Почета» (1968). А к несомненному в глазах начальства званию главного маяковеда страны прибавилось, благодаря монографии «Мы живем впервые: О творчестве Юрия Олеши» (1976), еще и реноме тонкого ценителя литературы; благо, — говорит В. Огнев, — «никогда не идя против течения, он тем не менее воздерживался в последние годы жизни от неблаговидных поступков, старался поддержать лучших писателей»[2300].
А дальше… Дальше, как водится, забвение.
Соч.: Маяковский: Жизнь и творчество: В 3 т. М.: Наука, 1971–1972; Современники: Избр. литературно-критические статьи: В 2 т. М.: Худож. лит., 1980
Все знают, что О. Мандельштам посвятил П. стихотворение «Мастерица виноватых взоров…» (1934), а сама П. написала об А. Фадееве — алкоголике, бабнике, наркоме советской литературы — проникновенное «Назначь мне свиданье на этом свете…» (1953), которое А. Ахматова назвала одним из шедевров лирической поэзии XX века.
Известно и то, что влюбленность Мандельштама была, кажется, безответной, а связь с Фадеевым долгой, хотя оскорбительно прерывистой, но Dichtung запоминается прочнее, чем Wahrheit. Да и вся биография Маруси, как обращались к ней друзья, выстраивается вокруг стихов и стихами.
Они пришли очень рано.
В шесть лет я «сочинила» первое стихотворение (четверостишие), и это привело меня в неописуемый восторг, я восприняла это как чудо, и с тех пор все началось, — и, мне кажется, мое отношение к возникновению стихов с тех пор не изменилось, —
вспоминала П. Вполне понятно, что уже в четырнадцать лет она стала посещать собрания Союза поэтов в Ярославле, а в семнадцать поступила на Высшие государственные литературные курсы в Москве, навсегда войдя как своя в круг учившихся там же А. Тарковского, Ю. Нейман, Д. Андреева, Ю. Домбровского. Курсы, правда, закрылись раньше срока, и диплом литфака МГУ был получен уже экстерном (1930), но стихи писались по-прежнему и что за беда, что не печатались, если П. со временем приняли в свою среду А. Ахматова[2301], О. Мандельштам, С. Липкин, А. Штейнберг, тоже в те годы не избалованные печатными успехами.
Решающую роль в профессиональном становлении сыграл Г. Шенгели, который, ведая литературами народов СССР в Госиздате, в 1934 году призвал в переводчики, — как сказано в поздних стихах С. Липкина, — «квадригу» безвестных, «иных» поэтов: Тарковского, Штейнберга, самого Липкина и в их ряду П. — «дочь пошехонского священства».
