Самые удачные пьесы и сценарии П. и дальше так рождались — по социальному заказу, который надо было либо угадать, либо поспеть вовремя. Так, узнав в 1936 году, что А. Толстому, А. Корнейчуку, А. Афиногенову и В. Киршону правительством поручено создать драматургические произведения о Ленине и революции, А. сам напросился в эту группу и, сочинив «Человека с ружьем» (1937), который триумфально прошел и по сценам, и на следующий год по экранам страны, вырвался в лидеры отечественной Ленинианы.
Как, впрочем, и Сталинианы. Симпатизирующие П. мемуаристы рассказывают, впрочем, будто светлый образ Иосифа Виссарионовича, с которым Ильич «советуется» на каждом шагу, и в эту пьесу, и в «Кремлевские куранты» (1940) П. вставил чуть ли не под давлением «товарищей из ЦК»: «Там, — сообщает его невестка О. Северцева, — не было Сталина, там был только Ленин. И был большой скандал, его в ЦК или еще куда-то вызывали и велели вставить Сталина. И тогда пошли какие-то там диалоги <…>. В общем, тоже сильно возмущался по этому поводу всегда…»[2321]. Но так ли это важно, если спектакли по пьесам П. двинулись от Москвы до самых до окраин, на автора нахлынуло богатство, по тем временам фантастическое, а его статус упрочился и орденом Ленина (1939), и Сталинской премией 1-й степени (1941).
В автоматчики партии, как их позднее станут называть, П. однако же не подался, так что нет в его репертуаре проклятий ни врагам народа, ни безродным космополитам, ни заокеанским агрессорам. Будто и не замечая велений посуровевшего социального заказа, писал себе пьесы «Московские ночи» (1942), «Лодочница» (1943), «Икс и игрек» (1943), «Сентиментальное знакомство» (1944), «На Можайской дороге» (1944–1946), которые хоть и ничего к его славе не прибавили, зато будущий некролог не испортили. А вот советскому мифотворчеству П. послужил, да еще как — пырьевские «Кубанские казаки» (1949) мало того что принесли сценаристу Сталинскую премию 2-й степени, так еще, при всей их олеографичности и, — как выражаются критики, — балаганности, вызвали у населения такой ажиотаж, что они и теперь эхом время от времени прокатываются по российским телеэкранам.
А сам П. — драматург хоть и заслуженный, но, это важно, беспартийный — на десять лет стал главным редактором журнала «Театр» (1951–1960). И опять же, — говорит С. Алешин, — старался без крайней нужды ни лично «себя не замарать», ни в своем журнале «не печатать подлых статей, что было непросто, если учесть особенность того времени»[2322]. Впадал, — как многие рассказывают, — ввиду, надо полагать, когнитивного диссонанса в гомерические запои, однако же протежировал В. Розову и А. Володину, поддерживал начинавших тогда А. Эфроса и О. Ефремова, собрал из В. Саппака, М. Строевой, И. Соловьевой, В. Шитовой, А. Свободина и других критиков настолько великолепный редакторский и авторский коллектив, что, — сошлемся еще раз на мнение С. Алешина, — «период, когда Погодин возглавлял журнал „Театр“, можно считать, пожалуй, лучшим в судьбе этого издания»[2323].
И как драматург в ответ на изменения общественного климата П. в дни Оттепели старался тоже меняться, но как-то не слишком удачно. Тряхнув стариной, из командировки в кустанайские степи вывез молодежную пьесу «Мы втроем поехали на целину» (1955), но газета «Правда» и по ней, и по спектаклю, поставленному М. Кнебель и А. Эфросом, ударила такой сокрушительной статьей «Серьезная неудача драматурга», что снятый для переделок спектакль в репертуар ЦДТ уже не вернулся. Попытался в «Сонете Петрарки» (1957) напомнить, что к «святой» классовой ненависти хорошо бы добавить еще сочувствие, любовь к согражданам, но этот призыв прозвучал так робко, так неуверенно, что замечен не был. А про антимещанский роман «Янтарное ожерелье» (Юность. 1960. № 1–3), хоть и выпущенный в «Роман-газете» миллионным тиражом, из уважения к маститому автору постарались забыть сразу же: это, — свидетельствует О. Северцева, — «чудовищный роман <…>. Его даже открывать не надо, это бог знает что! Бог знает что!»[2324]
Что говорить, если и «Третья патетическая» (1958), завершающая погодинскую Лениниану, прорывалась к мхатовской сцене при отчаянном сопротивлении коммунистов Центрального музея В. И. Ленина, возмущенных «безответственным отношением драматурга Н. Погодина к такой важной для советского человека теме, как образ великого Ленина»[2325].
Соответствующие поправки в текст, однако, же были внесены, чересчур правоверные охранители приструнены Центральным Комитетом, и вся трилогия, отмеченная Ленинской премией (1959), продолжала держаться на сценических подмостках еще три десятилетия.
