Можно, конечно, сказать, что таким и был сталинский стиль командования. Однако П. самодурствовал явно не по чину — особенно усердствуя в обличении повестей «Спутники» В. Пановой, «В окопах Сталинграда» В. Некрасова, вообще книг, будто бы принижающих подвиг народа-победителя в Великой Отечественной войне. Да и другим писателям от П. тоже досталось, так что пошли протестующие выступления на закрытых партсобраниях[2339], пошли жалобы в ЦК. И Сталин, — процитируем запись в дневнике А. Кондратовича, —
будто бы вызвал Поликарпова с докладом о том, что делается в литературе. Поскольку это происходило после грубопроработочного постановления ЦК о «Звезде» и «Ленинграде»,[2340] то Поликарпов соответственно и настроился. И, докладывая Сталину, перечислял ошибки и пороки писателей: этот был троцкистом, тот еще тогда срывался в безыдейщину, и все в таком духе. Сталин слушал молча и вдруг прервал его и сказал: «Ну вот что, других писателей у меня для тебя нету. Иди!» И Поликарпов вышел из сталинского кабинета уже не комиссаром по литературе[2341].
Наступила пауза, для репутации П. отчасти благотворная, так как вакханалия вокруг А. Ахматовой и М. Зощенко, а двумя годами позже вокруг критиков-космополитов прошла без него. Защитил кандидатскую по истории в Академии общественных наук, относительно мирно руководил МГПИ имени Ленина и Литинститутом, был одним из секретарей Московского горкома партии, пока в декабре 1954 года на II съезде писателей его вновь не призвали в литературу.
И — в роли сначала секретаря правления Союза писателей (1955), а затем на десятилетие заведующего Отделом культуры ЦК КПСС (1955–1965) — орал он, вероятно, уже меньше[2342], но дело свое знал по-прежнему туго: дирижировал кампанией против альманаха «Литературная Москва» и дудинцевского романа «Не хлебом единым» (1956–1957), подвел Б. Пастернака к исключению из Союза писателей (1958), был тем, видимо, человеком, который переадресовал роман В. Гроссмана «Жизнь и судьба» в КГБ (1960), блокировал уже после XXII съезда партии отмену пресловутого постановления о журналах «Звезда» и «Ленинград» (1962)[2343], а на склоне дней, — по свидетельству П. Антокольского, — даже планировал исключить Ф. Вигдорову из СП СССР за ее записи судебного процесса над И. Бродским (1964)[2344].
Был ли он монстром? Вроде бы нет. «И субъективно он был действительно честен и — как редкость — бескорыстен. <…> Он служил с душой, а не ради чего-то», «был предан Сталину, но еще больше верен идеям юности», — говорит А. Кондратович, повествуя в дневниках о том, как натерпелись «новомирцы» от своего куратора из ЦК. Да и А. Твардовский, который был с П. на ты и в отношениях дружелюбно-враждебных, нет-нет да и отзовется в дневниках о «дяде Митяе» вполне сочувственно[2345].
Однако, — вспоминает «Поликарпия» Л. Лазарев, — «нюх у него был отменный»[2346], так что какая уж тут дружба. «Чего ждать от Поликарпова, какого добра, если он в узком застольном кругу, как передают, однажды не сдержался, прорвался и с великой горечью сказал: „Солженицын и Твардовский — это позор советской литературы“»[2347]. Таким П., кандидат в члены ЦК КПСС, депутат Верхового Совета СССР, кавалер орденов Ленина, Трудового Красного Знамени, и ушел из жизни на Новодевичье кладбище — ничем добрым не запомнившись и с репутацией «злого гения литературы»[2348], какую уже не переменить.
Литературные вкусы и эстетические пристрастия властителей послесталинской эпохи гадательны. Известно только, что К. Ворошилов покровительствовал батальной живописи и балету, Д. Шепилов обожал оперу и оперетту, Л. Ильичев коллекционировал картины русских и советских художников, А. Микоян протежировал театру на Таганке, тогда как П., отвечавший в Политбюро по преимуществу за сельское хозяйство, остался в памяти скорее анекдотом, который дважды (и с существенными разночтениями) рассказал С. Довлатов.
Вот «Соло на ундервуде»:
